(495) 234-36-61
На главную страницу блога Почта

Блог «Умные мелочи»

Здоровый и нездоровый

Рубрика: (Хобби, семья, здоровье) | Автор: moderator | Дата: 16-04-2014

Метки: , , , ,

У этого человека все в порядке. Он — здоровый. У него прекрасно работают легкие. Отлично функционирует кишечник. И великолепно трудятся мозги. Он хороший работник. И в этом его отличие от других людей.

А у этого человека в порядке далеко не все. Он тоже здоровый, но как-то не особенно. У него хорошие легкие, но уступающие по объёму всем остальным. Кишечник у него функционирует не сказать, чтобы очень хорошо. И мозги трудятся не так, чтобы очень. Он тоже хороший работник. Но какой ценой?

Вот о цене и поговорим. И о том, чем это даётся — пребывание в отличной физической форме.

Вообще, физическая форма и психологическое состояние организма — вещи разные. Они настолько различаются, что иной раз и не понимаешь — здоровый человек вышел с тобой на контакт или нет. Дело в том, что физическая форма считается залогом здорового понимания жизни. А это несколько не так. И даже совсем не так — если говорить о больших, основополагающих вещах. Получается так, что понятия здоровья и психологического комфорта (назовём его так) — понятия разного плана. И различаются очень сильно — словно и не состоят в какой-то связи. И на самом деле — не состоят. Человек абсолютно здоровый способен заинтересоваться разве что какой-нибудь ерундой. А человек не вполне здоровый интересуется самыми разными вещами. Почему?

Многие видят здесь замещение одного другим. То есть замещение физического здоровья моральными издержками. Ну, действительно, не дала природа тебе здоровья. И что делать? Опустить руки, чтобы дать себя увести в сторону? Или напрячь свои моральные резервы, чтобы быть лучше здорового человека — в моральном или в рабочем плане? Конечно, правильней было бы не заниматься этими делами, а обратить внимание на своё здоровье. Но мы воспитаны так, что выбираем не самые простые пути. И в данном случае выберем то, к чему идти дольше и трудней. То есть те самые моральные издержки оказывают верх над простыми и вполне посильными соображениями здоровья. Мы выбираем путь сложней, считая, что он проще. И идём к цели через множество препон, преодолевая реальное сопротивление.

Как ни странно, но этот путь, который следовало бы назвать ложным, мне нравится более всего. Я и сам в молодые годы предпринял именно такую вот штуку. Правда, не знал до поры, в чем состоит моя сила. Пока понял, прошли годы. И я созрел для, скажем так, «писательства» тогда, когда другие заканчивают карьеру. Ну и ладно. Главное — не пропустил ничего. Не прошёл, так сказать, мимо. Остальное — детали.

Так вот, мне этот путь нравится более всего, ибо здоровый человек, по моему мнению, находится вне морали. Он не обязан думать о своем месте в мире — поскольку занят совершенной работой своего организма. И вместо нормальных (опять же, с моей точки зрения) действий по самоидентификации этот человек занят сугубо утилитарными функциями. То есть он обслуживает исключительно самого себя, а не выдуманного человека, у которого есть различные проблемы.

В этом вроде бы нет ничего плохого. Но только на первый взгляд. Давайте посмотрим, чем занимаются эти люди — здоровый и не очень здоровый.

Здоровый человек радуется своему здоровью. Он весело лопает витамины, ест всякую зелень и радуется жизни, как может радоваться обычный человек. Ему хорошо — потому что он здоровый. Может ли этот человек дать себя в обиду? Только если обида достаточно большая. А так, в обычном состоянии, нет.

Нездоровый человек обычно тоже радуется. Он же не больной, чтобы не лопать, не есть и не радоваться? Нет, с этим все нормально. И он тоже чувствует от своего состояния большую пользу, поскольку считает себя здоровым. Но с другой стороны — какой же он здоровый? Живот отвислый, грудь впалая. И руки очень слабые. Ну, или не очень, а просто слабые. И вообще, весь такой… расхристанный. Что этот человек может дать миру, кроме своего старания жить более-менее правильно? Кроме стремления работать и служить человечеству (как бы это человечество ни было незначительно)? Ничего.

Здоровый человек с утра занимается зарядкой. Потом ест. Потом снова занимается зарядкой. Потом идёт на работу. Потом снова занимается зарядкой… Нет, я не знаю, что делает такой человек. Наверное, занимается зарядкой — ежели у него не хватает времени на разные глупости.

А что делает с утра нездоровый человек? Он встаёт. Идёт умываться. Смотрит на себя в зеркало. И думает — какого рожна я встал? Чего я могу подарить миру с… такой-то рожей? О, господи — думает этот человек, намыливая голову. Потом он ест невкусную (но крайне полезную) еду, думая, что можно было бы и позавтракать по-человечески. Потом он тащится на работу, размышляя о том, что в какой-нибудь доброй стране понедельники выдуманы вовсе не для того, чтобы гнать людей на службу. И что один день прогула никого ещё не сделал бедным. И с этими размышлениями он доходит до работы, чтобы на месте узнать, что сегодня — выходной…

Сравнивать поведение здорового и нездорового человека можно бесконечно. Здоровье всегда выгодно отличается от нездоровья. И здоровый человек будет выглядеть приглядней, чем нездоровый. Только мы, люди не вполне здоровые, всегда будем выделять поведение именно нездоровой личности. Здоровые нас не интересуют. Ни разу.

И, тем не менее, нам надо обладать недюжинным здоровьем. Чтобы ощущать себя обычным членом общества. Чтобы иметь в своем арсенале полный набор приёмов, помогающих выжить. Чтобы служить общей задаче и не считать дни, оставшиеся до её окончания. И мы стараемся быть здоровыми. Едим, что положено. А также пьём, спим и занимаемся тем, чем нужно.

Только не вполне мы здоровы. И прекрасно это понимаем. Что нужно сделать, чтобы чувствовать себя абсолютно здоровым? Что нужно съесть, чтобы здоровье перло через край? Может, выпить чего — чтобы жизнь не казалось глупым времяпрепровождением? Что надо сделать, чтобы прожить нормальную жизнь?

Как ни странно, но здоровые и нездоровые люди более всего различаются на стадии увядания. Вот, скажем, пожилой и предельно здоровый работник какой-нибудь коммунальной сферы. Шестьдесят три года. Три года на пенсии, но по-прежнему работает. А что, работа не такая уж и тяжкая. Можно сказать, совсем не тяжкая. А деньги вполне сносные.

Бах — и умер. И нету его, абсолютно здорового.

А нездоровый человек постоянно пашет. Он понимает, что его усилия оцениваются несколько иначе. Что нужно соответствовать ожиданиям других людей. Он работает, как проклятый. Восемьдесят три года, а он все трудится. И будет трудиться, пока что-то не сработает в его вполне человеческой судьбе.

Хватит, парень. Ты и так уже всех переработал. Пора и отдохнуть.

Подожди ещё. Ещё чуть-чуть. Ещё совсем немного. И… отдохну.

Мечта детства

Рубрика: (Я среди людей и люди вокруг меня) | Автор: moderator | Дата: 23-04-2013

Метки: , ,

О чем вы мечтали в детстве? Чем грезили, читая книжки? Кем мечтали стать во взрослой жизни? И главное — какие мечты сбылись, а какие так и остались в детстве?

Я задаю эти вопросы (на которые не получу ответа) по той причине, что сам недавно задумался над ними. В статье именитого журналиста, что попалась мне на глаза, вычитал о детских мечтах. Мол, ни один миллионер в детстве не мечтал завладеть несметными богатствами, построить загородный замок и приобрести в личную собственность вертолёт. Почему? Потому что в детстве мечтают о другом. Например, стать путешественником. Или управлять самолётом. Или открыть неведомый континент. Приземлённым целям в нашем детстве места нет. Если это, конечно, нормальное детство нормального ребёнка.

Меня эта простая истина поразила. Принялся копаться в собственных воспоминаниях. И пришёл к очевидному выводу — успеха добиваются именно те люди, которые сохраняют верность детской мечте. Именно они обретают ту гармонию, к которой мы все стремимся. Я имею в виду баланс между мечтой и реальностью. Разве нет?

Героем моего детства был Руаль Амундсен. В возрасте 9 лет я сбежал из дома, чтобы дойти до Северного полюса. Мы жили на Крайнем Севере, в небольшом шахтёрском городе. По карте до Северного полюса было рукой подать. Я решил, что мне понадобится около месяца пути. Заготовил бутербродов с колбасой. Натянул на себя три пары штанов с начёсом. Захватил вязаные рукавички и шапку-ушанку.

Мой поход к полюсу закончился через три часа после начала. Дворами я добрёл до нашего клуба (дома культуры, который использовался в качестве кинотеатра). Съел бутерброды. Замерз. Мороз стоял градусов под тридцать. Дело-то было в самое глухозимье. Около часа я топтался на месте. Над головой полыхало северное сияние. Я решил, что это хороший знак. И если я сейчас вернусь домой, то мне почти ничего не будет. Я не ошибся. Мне почти ничего не было. Просто меня впервые в жизни отходили ремнём.

Обратный путь с полюса домой оказался короче, чем я думал. Я шёл, уже не таясь. Правой рукой прижимал опустевшую балетку — крошечный чемоданчик, который я использовал вместо рюкзака. В балетке гремел замерзший апельсин. Я рассчитывал угостить им туземцев, обитавших в полярных широтах. Я был уверен, что возле полюса кто-то живёт. Либо чукчи, либо какие-нибудь полярники.

В голове была полная каша. Я пребывал в унынии. Конечно, мне ничего не будет. Только отец ужасно разозлится. А мама будет по своему обыкновению заливаться горькими слезами.

Однако слезами залились оба мои родителя. Они пришли с работы. И увидели на столе большое письмо, в котором я сообщал о своем решении ещё раз открыть Северный полюс — в честь Руаля Амундсена. А на улице — дикий мороз. И совершенно непонятно, где меня искать.

После истеричных объятий и поцелуев (живой, господи!), с меня сняли штаны. И выдрали по первое число. Я старался не орать — памятуя о мужественном поведении Амундсена. Он-то никогда не кричал, даже когда замерзал на пути к Южному полюсу.

Прошло очень много лет. Собственно, вся жизнь. Я разыскал старую книжку Центкевичей. Ту самую, об Амундсене, которую отец в сердцах вынес на свалку, а мама незаметно для него сбегала по морозу на улицу и спасла дорогую моему сердцу книгу.

Перечитав историю жизни первооткрывателя Южного полюса, я засел за собственный вариант его судьбы. И написал совсем небольшую биографическую книжку о Руале Амундсене.

Сейчас вот думаю — разве я мечтал когда-нибудь написать эту книгу? Нет. Я хотел стать полярником. И это была не единственная мечта детства. Прежде неё появилась мечта стать пилотом самолёта. У этой мечты тоже есть своя история.

Однажды, когда мне было шесть лет, родители решили съездить в отпуск к давним друзьям. Так мы оказались в городе Бендеры — у Григория Мироновича и его супруги тёти Лизы. В семье подрастала дочь Люба, которая была на год младше меня.

От дяди Гриши (на самом деле он годился мне в деды или даже в прадеды, он был почти ровесником двадцатого века) я получил в подарок книжку Анатолия Маркуши. Название в памяти не сохранилось. Но в книге шла речь о самолётах. И была роскошная иллюстрация — панель приборов пилота пассажирского самолёта. Огромное количество стрелок, лампочек, переключателей. Я прочитал эту книгу за один вечер. И тут же захотел стать лётчиком.

На следующий день я соорудил собственный самолёт. Для этого я использовал пианино, на котором предполагалось обучать музыке Любу. На пианино я водрузил все часы, которые нашёл в доме Григория Мироновича. Это были навигационные приборы моего самолёта. В качестве штурвала я использовал круглый стульчик с вращающимся винтовым сиденьем.

О, что это был за самолёт… Я самозабвенно крутил штурвал, натужно гудел, изображая шум турбин. Я подавал отрывистые команды. Мол, «вираж направо, курс один-пятнадцать». Или — «снижение, идём на второй эшелон». Что означают эти слова, я не знал. Но где-то в книжке Маркуши (светлая память этому удивительному человеку!) что-то такое было написано.

А потом в процесс полёта вмешался дядя Гриша. Он заявил, что мой самолёт потерпел временное крушение. Что время обеденное. И после обеда я смогу выйти из затяжного пике и продолжить прерванный полёт.

Летчиком я мечтал стать ровно до того момента, пока на глаза не попалась книга Центкевичей — о Руале Амундсене. После заката этой мечты я увлёкся ботаникой. Потом — зоологией. Позже — химией. Я хотел быть трактористом (!), капитаном дальнего плавания, таксистом. Некоторые мечты обрывались в самом начале, не успев толком оформиться. Например, капитаном я расхотел быть после того, как перенёс приступ морской болезни на маршруте «Геленджик-Сочи». Меня дико укачало на борту быстроходного корабля на подводных крыльях. В Сочи я прибыл совершенно разбитым. Мне было тогда восемь лет.

Самая странная мечта — стать доктором наук. Неважно каких наук, но обязательно доктором. Когда эта идея пришла в мою голову, я был уверен, что все доктора наук имеют какое-то отношение к медицине. В ту пору я был влюблён в детского терапевта Вишневскую. Она лечила меня от каких-то детских болезней. И все называли её доктором Вишневской.

Все детские мечты были лишь дополнением к главной мечте, которой я не изменял никогда. Я выучился читать в четыре года. И помню первую книгу — сказки Пушкина. Прочитав её по слогам, я тут же понял, что хочу… нет, просто должен, обязан стать писателем. Только писателем и никем другим. Может же быть писателем моряк, лётчик или полярный исследователь? Взять, к примеру, Виктора Конецкого. Или — Джералда Даррелла.

Реализация этой мечты обошлась очень дорого. Я учился, менял профессии. Иногда процветал, чаще бедствовал. И своего, в общем-то, добился. Мечта детства принесла мне больше радости, чем разочарований. Поэтому я могу сказать о себе — я счастливый человек. Ну, в определённой степени.

Лучше, наверное, было бы мечтать о чём-нибудь более конкретном. Например, о том, чтобы написать большой роман о встрече с инопланетянами, четвертом измерении и всемирном разуме. Но как же замечательно, что этой эзотерической чепухи я никогда не напишу.

Виктор Богорад и Вячеслав Шилов — интервью 1996 года

Рубрика: (Истории успеха) | Автор: moderator | Дата: 01-04-2013

Метки: , , , ,

Весной 1996 года я отправился в Санкт-Петербург, чтобы познакомиться и поговорить с двумя замечательными художниками-карикатуристами — Виктором Богорадом и Вячеславом Шиловым.

Прошло много лет. И я никак не могу забыть встречи с этими людьми.

 

Художники

 

Если уж Господь дает кому, так целой пригоршней. И ничего с этим не поделать — закон природы.

Художники Виктор Богорад и Вячеслав Шилов отчаянно талантливые люди. Они знают секрет смешного. А это один из самых больших секретов на свете.

Оба они жители Петербурга. Оба работают в жанре карикатуры.  Но не только это связывает художников. Один из них, Шилов, называет другого, Богорада, своим учителем и «художником номер один в России».

 

Кто есть кто

 

Вячеслав Шилов, 25 лет, женат, заканчивает факультет журналистики Петербургского университета, член Международной Ассоциации художников графики, книги и плаката при ЮНЕСКО. Список наград: 1993 год, Анкара, серебряная медаль; специальный приз конкурса в Кнокке, Бельгия; специальный приз на интернациональной выставке в России 1994 года; шесть наград на национальных выставках в России и на Украине. Публикует свои работы в крупнейших газетах Петербурга, Москвы и еще в сотне российских изданий до Находки включительно.

Виктор Богорад, 46 лет, женат, штатный сотрудник газеты «Смена». Обладатель шестнадцати престижных наград и призов.  Публикует свои работы с 1973 года. Иллюстратор книг. В среде художников известен как «тот самый Богорад, который никогда не печатался в «Крокодиле»». Автор двух работ по теории карикатуры. Лауреат премии “Золотой Остап” 1992 года.

 

Встреча

 

Виктор Богорад

С Шиловым и Богорадом пришлось встретиться в один день, но в разное время. Они только что вернулись из Берлина, где проходила их совместная выставка.

Шилов принял в мастерской, которая оказалась обычной двухкомнатной квартирой в районе новостроек.

Богорад пригласил в редакцию питерской газеты «Смена», где одновременно отлучался по делам, рисовал, курил сигарету за сигаретой и отвечал на мои вопросы.

 

Разговоры

 

Вопрос: — Как становятся карикатуристами?

 

Шилов: — Началось все с Калининградского клуба. Затем переезд в Ленинград и снова клуб карикатуристов. Специального образования у меня нет.

Богорад: — В клубе была особая атмосфера творчества. Мы часто устраивали «сейшны»: кто-нибудь из друзей произносил слово, и мы начинали рисовать. Любое слово — «единение», «содружество», «печка». И мы в течение нескольких минут должны были сделать картинку. Подписей не ставили. Хотя, что там подписи, мы прекрасно знали почерк друг друга. Но, тем не менее, попытка объективной оценки была.

Карикатура В. Богорада

На кон при этом скидывались копеек по двадцать. Картинки запускались по кругу, и каждый должен был поставить оценку.  Крестик — хорошо, ничего — оно и есть ничего, минус — плохо.  Набравший больше всех крестов получал всю кассу. Потом мы добавляли немного, покупали на эти деньги вино и сообща его распивали…

Нас тогда нигде не печатали. Ангажированной сатирой мы не занимались.

Шилов: — Призвали в армию. Первое время заниматься своим делом возможности не было. Потом, спасибо командиру, приставили к оформительству… Начал понемногу работать.  Заметили. Пригласили на выставку. Но — армия же, не пустили…

 

Вопрос: — Если карикатуру не печатают, как она живет? Может ли она вообще жить в условиях несвободы?

 

Шилов: — Семидесятые годы и начало восьмидесятых, то, что мы называем сегодня годами застоя, карикатуру не уничтожили.  Наоборот, рисунок приобрел подтекст, заговорил эзоповым языком. Именно тогда инженер Богорад стал рисовать настолько тонкие карикатуры, что цензоры просто не могли распознать его иронии. Хотя люди все прекрасно понимали.

Эта приобретенная многозначительность, философичность отличают нашу российскую карикатуру от западной. Скажем, у немцев очень прямолинейные рисунки. Причем, с кучей поясняющих надписей. Этот сказал то-то. А этот — то-то. А вон тот — засмеялся. Вероятно, иначе немцы не могут. У них не было такой школы умолчания, как у нас. У них и на комедиях смех записан заранее…

Богорад: — В тоталитарных системах карикатура утрачивает главное — юмор. Художник теряет чувство меры. На карикатурах времен французской революции лица политических врагов рисовали не иначе, как на интимных местах.

 

Вопрос: — Карикатура — это искусство или нет? И есть ли предел условности в искусстве?

 

Вячеслав Шилов

Шилов: — Если кто-то из художников не признает карикатуру, это его трудности. Многие выдающиеся живописцы отдали в свое время дань карикатуре. И напротив, многие карикатуристы пишут картины…

Богорад: — Вы говорили о Бильжо, о допустимой условности в нашем жанре.

Вы знаете только карикатуры Бильжо? А я видел его картины. Они тоже очень смешные. Но это — картины…

Карикатура, действительно, условна. Более того, карикатура — искусство символов. Посмотрите на этих нарисованных людей. Нет национальности, возраста, сглажены индивидуальные черты.  Благодаря этому карикатура выходит на другой уровень обобщения. Я ведь не какого-то конкретного человека рисую. А вас, себя, всех.

Крест, нимб над головой, распутинская борода — сразу все ясно.

Карикатура использует еще и язык образов. Скажите о человеке «лопух», и тоже все становится понятно, верно? Это этикетка, ярлык. От него невозможно избавиться.

Нам за эти обобщения в свое время доставалось. Меня, правда, приглашали в «Крокодил». Но я отказывался. Знал, что ничего из моих рисунков не пройдет. Там, в «Крокодиле», подразумевалось, что у советских людей не может быть недостатков. Недостатки могут быть только у одного индивидуально обозначенного персонажа. Их карикатура должна изображать конкретного человека, со всеми подробностями, чуть ли не с бородавками на носу. Мы же рисовали недостатки общества в целом, а не отдельные, кое у кого и в некоторых местах…

Карикатура многое взяла от сюрреализма, использовала его прием, но вложила в рисунок другой смысл. Карикатура авангардна.

Я часами могу разглядывать картинки Сола Стейнберга, одного из основателей современной карикатуры. Абстрактные, очень смешные рисунки. Наши лучшие художники — Песков, покойный Теслер — они как бы ученики Стейнберга. Эти картинки не устаревают.

Шилов: — Для меня карикатура делится на скоропортящуюся или конъюнктурную и — вечную… Сегодня я рисую Зюганова. Завтра он сойдет со сцены, это неизбежно. Кто тогда про него вспомнит? А вот эти мишки на краях обрыва (показывает рисунок Богорада)  будут улыбаться всегда…

Карикатура стара, как мир. Первые рисунки найдены в гробнице какого-то фараона. Юмористические сценки из интимной жизни древнего царя. Тысячи лет назад люди уже смеялись над картинками…

Есть у нас такой термин — картун. Это карикатуры без слов.  Они понятны всем, кто не потерял чувство юмора. Любовь, ревность, глупость, сострадание, наивность, хитрость — какие тут нужны слова? Вот это и есть — вечная карикатура.

Богорад: — Наши работы расходятся легче, чем миниатюры писателей-сатириков. Для восприятия текста нужен определенный настрой, толика читательского труда. А картинка сама лезет в глаза. От нее не отвертеться. Она выполняет очень простую задачу — смешить людей. Наша работа — настроение, снятие напряжения, озлобления, отчаяния. Улыбка спасает, это замечено не нами.

 

Вопрос — Б.Г. (Борис Гребенщиков) недавно сказал, что стеб разрушает. От стеба не бывают счастливыми.

 

Богорад: — Такая опасность есть. Но мы должны снять тяжесть с души, освободиться от прошлого. А потом, наши карикатуры неагрессивны. Их рассматривают пять секунд. А вспоминают — только самые точные, самые смешные… Но с Б.Г. я согласен.  Поэтому я не только карикатурист, от этого тоже устаешь. Я еще разрабатываю макеты газет, оформляю книжки, пишу картины…

 

Вопрос? — Можно ли разбогатеть в вашей профессии?

 

Карикатура В. Шилова

Шилов: — Разбогатеть? Наверное, можно. На западе есть очень богатые художники. Владельцы фабрик, заводов. Сидят себе и рисуют. У нас я таких, правда, не встречал… Я, например, человек обеспеченный. Хотя, и небогатый. У меня есть машина.  Но квартиры — нет.

Богорад: — Нет, это не та профессия. Впрочем, карикатуру начинают покупать, ценить ее как картину.

Однажды в Цюрихе я остановился у витрины. За стеклом висели офорты Шагала, дорогие экземпляры, из первой десятки. И карикатура немецкого художника Рауха. Причем, Шагал умер, это всегда повышает цену картины. Раух, слава Богу, жив по сей день. Так вот, Шагал стоил две тысячи франков (около полутора тысяч долларов), а Раух — три тысячи. Я стоял у витрины и никак не мог понять — как можно продавать карикатуру? А вот можно!

Я только в восемьдесят девятом году оставил работу инженера…

 

Вопрос: — Насколько действенны ваши карикатуры? Чувствуете ли вы свою популярность?

 

Богорад: — Я вам расскажу один случай.

Шел первый съезд народных депутатов СССР. Я наблюдал его, как и все, по телевизору. И чем дальше, тем больше меня охватывало странное чувство. В зале одна номенклатура… И я нарисовал картинку — рабочий и колхозница. А серп и молот приколоты канцелярской скрепкой.

Карикатура прошла где-то, и я о ней забыл. И тут в Ленинграде начинается не то пленум, не то еще что-то «очень партийное». Слово берет Гидаспов (до 29 августа 1991 года Первый секретарь Ленинградского обкома КПСС). И начинает говорить буквально следующее: «Я не знаю, кто такой Богорад, но он совершил акт вандализма…» И далее подробно описывает мою картинку.

Идет трансляция на всю страну. Я смотрю его выступление и балдею. Тут же звонят приятели из Москвы, спрашивают — сколько ты заплатил Гидаспову за рекламу. Приезжайте, говорю, в Питер, у нас это бесплатно.

Где тот Гидаспов? А я живой и здоровый.

Этим история не закончилась. В прошлом году прокурор Ильюшенко завел уголовное дело на телепередачу «Куклы».  Шендерович звонит мне, жалуется. Я говорю — не расстраивайся, старик. Завтра о тебе заговорит вся страна. Тебя будут смотреть даже те, кто не стал бы смотреть вообще.

Я тоже стал Богорадом с легкой руки Гидаспова.

Каково же было мое удивление, когда Шендерович изложил наш телефонный разговор в статье и напечатал ее в «Московском комсомольце» на первой полосе!

Так что карикатура еще как действует!

А вот история про мою популярность.

Идут вильнюсские события. На площадях Ленинграда собираются протестующие люди. Волнуются, выступают.

Вдруг вижу — стенд с моими карикатурами. Подписи нет.

Но я их узнал — мои рисунки.

Стал наблюдать. Люди подходят, рассматривают, улыбаются…

Шилов: — Какой-то особой популярности я не ощущаю. Приятно, конечно, что меня печатают. А ответственность — да, конечно.

Кем я себя считаю? Напишите так: «он сказал — мессией, и громко рассмеялся». Кем считаю… Человеком. Художником. Кем же еще?

 

Вопрос: — Как вы думаете, что нас ждет в ближайшем будущем?

 

Шилов: — К сожалению, я слишком часто попадаю в точку. Рисую картинку с самым абсурдным сюжетом. А потом встречаю этот сюжет в действительности. Поэтому от прогнозов воздержусь.

Богорад: — Обратно, в социализм, нам нельзя… Предсказывать в нашей стране занятие неблагодарное. Но я почему-то уверен, что все будет нормально…

 

Старый Питер

 

На прощание я не удержался и спросил у Богорада: «А что старый Питер? Он есть или его уже нет?!»

«Конечно, есть», — успокоил Богорад. — «Хотите, я познакомлю  вас с женщиной, которая работала в газете вместе с Сергеем Довлатовым?»

 

О выборе пути

Рубрика: (Я среди людей и люди вокруг меня) | Автор: moderator | Дата: 13-03-2013

Метки: , , ,

Многие ли из нас выбрали любимую профессию сразу, с юных лет? Это довольно редкая удача — продолжить свой путь после школы в правильном направлении. Чаще всего случается иначе. Поступает молодой человек в институт, учится несколько лет. И только потом понимает, чего хочет от жизни. Хорошо, если есть возможность перевестись на другой факультет или в другое учебное заведение. Обычно же приходится оканчивать институт и учиться заново — в другом институте или, что распространено больше, на практике.

В советские времена я встречал множество людей с высшим образованием, работающих на рабочих должностях. Дело было на угольной шахте — в северном городке. Среди моих знакомых был один педагог. Он устал от безденежья на своей южной Украине. И, в конце концов, подался вместе с семьёй «на севера». Он был ещё совсем молод. И новая работа ему очень нравилась, хотя он трудился «на лопате». Когда ему исполнилось тридцать лет, он поступил в горный институт. Потихоньку получил второе высшее образование. Я видел его в последний раз в должности заместителя начальника участка. Он уверял меня, что нашёл свою профессию.

Со мной случилось почти то же самое. Получив одну профессию, по которой я не работал ни дня, я устроился на шахту. Мне понадобилось несколько лет, чтобы понять — это тоже не моё. И в тридцать лет я стал журналистом… Я перепробовал множество профессий, жил в разных городах и даже в разных странах. Возможно, это и привело к тому, что я нашёл свою работу. И на это пришлось потратить значительную часть жизни.

Схожие истории могут рассказать многие люди. И среди них непременно окажутся те, кто не решился осуществить свою мечту. Семья, дети, постоянная угроза бедности. Мало ли что заставляет нас идти на такого рода компромисс?

Нелюбимая работа — вовсе не феномен. Это, скорее, норма. Мало кто мечтает прожить тихую, спокойную жизнь, зарабатывая верные, но всё же гроши. И при этом осознавать, что ничего больше в твоей жизни не будет — ни стремительных взлётов, ни крутых падений. И тебя никто не назовёт блистательным, выдающимся, лучшим из лучших. Но самое грустное, что ты сам не сможешь считать себя победителем.

Лесть — штука глупая и в некотором смысле безжалостная. Она лишь подчёркивает истинную оценку. «Анна Дмитриевна — лучший в мире бухгалтер». А она знает, что не лучший. И мечтала всю жизнь вовсе не о профессии бухгалтера… Знакомая картина, да?

Что делать, если кому-то из нас приходится вести «двойную жизнь»? Если на работу ходишь через силу, постоянно себя преодолевая? Если хочется совершенно другого, но… не можется?

Самое главное — не опускать рук и не сдаваться. Надо четко понимать — во всех своих неприятностях обычно повинны мы сами. Мы сами идём в нелюбимую профессию. Поначалу временно, полагая, что потом, когда обстоятельства изменятся, изменится и жизнь. И «я напишу большую книгу». Или — сделаю то, о чём мечтал с детства.

Раз вина на нас, нам её и искупать. Не тяните, не тратьте понапрасну время. Его и так истрачено немало. А жизнь — не бесконечна. Хотели написать книгу? Садитесь за стол и пишите. Вечерами, по выходным дням. Но — наверняка, без спешки. Чтобы книжка «выстрелила» и угодила в яблочко. Ошибок-то в своей судьбе понаделано уже немало. Зачем нам ещё одна?

Ладно, написали. Что дальше? Драться за свою мечту. То есть искать издателя, пристраивать своё детище. Не получилось? Продолжайте сражаться. Сдаваться нельзя — однажды вы уже сдались. Позади — унылая нелюбимая работа. Впереди — осуществление мечты всей жизни.

А если ничего не получилось? Если книжка издателям не интересна? Напишите другую — интересную. Трезво оцените свои возможности. Любой редактор — это, прежде всего, читатель. Придирчивый читатель. Написать надо так, чтобы даже самый опытный редактор не смог от вашей книги оторваться. То есть «переписать» придётся всех титанов мировой литературы. Не бойтесь этой невероятно сложной задачи. Как Чехов вы писать никогда не будете. Но и Антон Павлович так, как пишете вы, тоже никогда не писал. Разве нет?

Переживая очередную неудачу, я успокаиваю себя одной мыслью. Там, у последней черты, я смогу сказать — я сделал всё, что было в моих силах. И не моя вина, что судьба сложилась так, а не иначе. Я — старался. Я — ничего не загубил сам. Остальное было в Твоих руках.

Относитесь подобным образом к своим неудачам и вы. Нам не дано повлиять на случай. И если в нашей судьбе счастливых случаев было меньше, чем можно было предположить, то в этом не наша вина. Мы со своей стороны сделали всё, чтобы реализовать свою мечту. Это — главное. Остальное — детали.

Книга в данном случае лишь пример. Подобный путь возможен в любой профессии. Если вы любите какое-либо дело, значит, вы им продолжаете заниматься. И сейчас надо превратить хобби в основную профессию. Или даже в единственную. Постепенно, чтобы не наделать ошибок. Или сразу, как головой в омут — поскольку ошибок понаделано уже столько, что бояться их глупо. И — не сдаваться. Никогда, ни при каких обстоятельствах. В числе проигравших мы уже побывали. Надо попробовать вкус победы…

Нелюбимая работа, на самом деле, тяжкий крест. Думаю, она сокращает жизнь, поскольку не доставляет массу положительных эмоций — как любимая работа. Но что-то было причиной вот этой ошибке, одной из самых тяжелых в жизни? Что? Заблуждения родителей? Наша собственная незрелость? Страх сменить направление обучения на полпути к конечной цели?

Известная всем истина — дети повторяют ошибки родителей, усугубляя последствия. И если вспомнить прошлое, то окажется, что нелюбимую профессию выбирали целые поколения наших семей. Я не обо всех говорю, но о многих.

Надо прервать эту унылую цепь. Для этого нужно очень внимательно присмотреться к собственным детям. Распознать то, что заложено в них — их способности, их таланты. Даже если на этом пути будут ошибки, они поправимы. Отдали сына в художественную школу, а он так и не стал живописцем? Ничего страшного, зато он научился видеть красоту, наслаждаться искусством, отличать истинную живопись от кича. Главные его приобретения — вкус и знания. И «запасная профессия», которых у нас должно быть много — чем больше, тем лучше.

Но совсем плохо, когда срабатывают эгоистические соображения — «чтобы сын продолжил мой путь». Мол, пусть станет инженером-строителем, как его папа. Почему? Потому что так хочет его отец? А мальчик по складу гуманитарий. И его будущее лежит в совершенно иной плоскости. Правда, об этом он узнает сам и, наверняка, слишком поздно, чтобы стартовать вовремя.

Исправляя собственные ошибки, мы обязаны предотвратить ошибки детей. Попытаться, конечно. Всего лишь — попытаться. Но это и есть тот случай, когда попытка не менее значима, чем конечный результат.

Плохая работа

Рубрика: (Я среди людей и люди вокруг меня) | Автор: moderator | Дата: 15-02-2013

Метки: , ,

Вспомнилась давняя история. Дело было на русских «северах» в середине восьмидесятых годов прошлого века. Группу шахтёров направили «на поверхность» — перебирать лесосклад, который давно требовал внимания. Рабочим нужно было перетаскать серые от времени брёвна, уложить их ровными колодцами, чтобы древесина как следует просохла. И переделать кучу других не менее унылых дел. Руководил сборным шахтёрским отрядом молодой инженер, выпускник горного института, проработавший на шахте около года.

Мы присматривались к этому парню. В отличие от нас, он проявлял к работе живой интерес. Трудился так, словно это были его личные брёвна. Руководство его заключалось в том, что он хватал бревно и тащил его. Кому-то из нас приходилось подхватывать второй конец. Мы менялись, он даже не присаживался, чтобы перевести дух. Так мы и работали — с утра и до обеда, с обеда и до конца дня.

На всю работу по переборке лесосклада нам отвели рабочую неделю — пять дней. На третий день шахтёры стали проявлять недовольство. В конце концов, мы не собирались совершать трудовые подвиги. А наш руководитель таскал брёвна, как заведённый.

Каждый из нас угодил в эту «гоп-команду» по разным причинам. Для некоторых это было наказание. За работу на поверхности платили «по среднему», который не предусматривал премиальных выплат. А на проходке и добыче угля премия может значительно превышать основной заработок.

Другие попали на поверхность по причине неблагоприятных обстоятельств. Один из рабочих только-только оправился после болезни. И начальник участка отправил его на лесосклад «очухаться». Я просто был одним из самых молодых сотрудников своего участка. Пришла разнарядка послать кого-нибудь на лесосклад. Кого? Самого молодого, кого же ещё?

Мы, честно говоря, маялись. Работа непривычная и не вполне понятная. Чем бревна лежат по-новому лучше, чем лежали раньше? В чем смысл перетаскивания баланов с места на место? Наш руководитель объяснить этого не мог. Да и был ли он руководителем? Мы привыкли, что начальник стоит в сторонке и не пачкает рук. Этот же — трудился, как батрак.

Наконец, кто-то из работяг постарше сказал нашему начальнику: «Ты бы не суетился, сынок. Наш кровный рубль от нас не убежит. А мужики уже устали бегать за тобой, малохольным».

Наш инженер покраснел, смутился и тут же бросил работу. Сел на бревно. Трясущимися от усталости руками выудил из мятой пачки сигарету. И закурил. Оказалось, он просто не заметил, что работает слишком быстро. Он погрузился в свои мысли и таскал брёвна сугубо механически.

Неожиданно мы разговорились. Мы были почти ровесниками. Только я — в статусе горнорабочего подземного, а он — в статусе начинающего горного инженера.

Времена стояли самые что ни на есть перестроечные, поэтому мы поболтали о политике. Потом обсудили шахтерские проблемы — совсем чуть-чуть. Наконец, я не удержался и задал ему мучавшие меня вопросы.

- Тебе нравится эта работа? — спросил я.

- Да, — сказал он, слегка смутившись. — Я мечтал о ней много лет.

- Таскать брёвна? — удивился я.

- Нет, конечно, — он засмеялся. — Я о маркшейдерском отделе. Я геолог по образованию.

- Но таскаешь брёвна.

- Не только брёвна, — сказал он, серьёзно взглянув на меня. — В своём отделе я ещё готовлю кофе своим коллегам. А кое-кому точу карандаши и делаю массу ничтожных дел.

- И тебя это не задевает?

- Нет. Я работаю с людьми, о которых можно слагать легенды. Это не маркшейдеры. Это пророки от горного дела.

И он принялся с увлечением рассказывать мне о старых сотрудниках своего отдела, которых я знал с детства. Некоторые из них приятельствовали с моим отцом. И я видел их у нас дома — когда они заходили на огонёк.

Перекур закончился. И мы снова стали перетаскивать эти треклятые брёвна, но уже без былого «фанатизма». Наш начальник перестал уходить в себя, в свои мысли. Нам уже было о чём поговорить…

Прошло около четверти века. И я вспомнил об этом увлечённом человеке. Я знаю его судьбу. В девяностые годы он возглавил маркшейдерский отдел нашей шахты. А потом перешёл на работу выше. В середине девяностых он перевёлся в министерство. Думаю, он и сейчас трудится где-то там, в столицах. Он, судя по всему, замечательный специалист. Побольше бы таких.

Я вспомнил о нём по довольно банальному поводу. На стройке недалеко от нашего дома работают совсем молодые ребята. Я иногда останавливаюсь и осторожно посматриваю в их сторону. Мне интересно, как они работают. Без особого энтузиазма, но честно и методично, не отлынивая, не устраивая бесконечных перекуров. Это каменщики, сварщики, специалисты в своём деле. Но они вынуждены заниматься не свойственной им работой. На этой стройке нет помощников со стороны. Это частное строительство, все руки (и головы) наперечёт.

Я вижу, что этим людям совсем не нравится копать, мести мусор, убирать обломки кирпичей. Это — «плохая работа». В том смысле, что совсем не интересная и не особенно денежная. Но стройка есть стройка — кто-то должен делать и это.

Каждый из этих людей погружён в свои мысли. Как тот инженер из моей молодости. Их размышления помогают абстрагироваться от механической работы. Войти в общий рабочий ритм и, таким образом, избавить себя от неприятных ощущений. Они же, в конце концов, не мальчики на подхвате, не чернорабочие, не мусорщики. Но дело обернулось так, что им надо сделать и эту работу.

С нами происходит ровно то же. Однажды я спросил супругу — не тоскливо ли ей чистить картошку. И не лучше ли переложить эту нудную работу на сильные мужские плечи. «На твои?» — уточнила она. И добавила: «Вот уж нет. Мне же нужна чищеная картошка, а не мужчина, который занимается не своим делом».

Мы немного об этом поговорили. Конечно, дело было не в картошке. Моя половинка приходит в ужас при одной мысли, что я буду заниматься работой, которую она считает «дамской». Но и сама особого удовольствия от возни на кухне не испытывает. Как защищается от унылого труда? Я вижу это сам. Она уходит в свои мысли. Или разговаривает со мной. Она делает что угодно, только не сосредотачивается на картошке. А руки при этом делают свою работу.

«Плохая работа» есть и у меня. Правда, иного рода. Был бы холостяком, пришлось бы заниматься бытом. Стирать, готовить, убирать дом. Мне этого делать не приходится. Но есть масса других, не менее унылых занятий. Они не портят мне жизнь лишь потому, что я умею уходить в свои мысли.

Мне кажется, что думающему человеку, вообще, живётся легче. При нас всегда есть личная «параллельная вселенная». Мир, который существует в нашей голове. Он и спасает.

Знакомый врач рассказал мне о странном пациенте, который во время операции на его ноге думал о чём-то своём и улыбался. Доктор рассказал эту историю, задумался и улыбнулся сам. Я решил оставить его в покое.

 
По всем вопросам, связанным с работой сайта, обращайтесь по адресу: webmaster@elcode.ru