(495) 234-36-61
На главную страницу блога Почта

Блог «Умные мелочи»

Ручка, бумага, мысли…

Рубрика: (Человек пишущий) | Автор: moderator | Дата: 09-09-2014

Метки: , , , ,

Вот у меня в руках ручка. Хорошая ручка — шариковая, но от хорошего производителя. Короче… ручка.

Вот у меня в руках записная книжка. То есть — бумага. Книжка очень хорошая. Бумага верже, качественная линовка. И формат бумаги очень даже ничего.

Вот у меня в голове мысли… Вот с мыслями дело совсем туго. Они вроде бы и есть, но стоят ли того, чтобы принимать их во внимание? А если нет мыслей, то зачем я затеял всё остальное? Ответ — чтобы записать мысли, которых нет вовсе. И всё теряет смысл.

Вот ручка, вот бумага. Вот (наконец) мысли. Пора браться за… дневник? Конечно, именно за него. Ибо именно дневником следует называть то, чего вы пишете. И дневник этот должен быть самостоятелен, самоценен и значителен. Во всяком случае — значительней этих смешных сомнений.

И начинается проза. Постепенно ломаются все мыслимые преграды. И текст идёт… Он идёт потихоньку, как тоненький ручеёк. И в голове только одна мысль — удивление. Надо же, он идёт! А я почти не влияю на него. Не знаю, что там творится, что происходит. Мысль моя самодостаточна. Она живёт по своим законам. И я не в силах на неё повлиять. Я даже не знаю, что получится в результате. Но точно знаю, что это никто не прочитает.

А если кто-то всё таки прочитает? Ну, к примеру, друг. Хороший приятель, которому далеко не все равно, что со мною происходит? Допустим, он есть — этот приятель. И что, я ему ничего не покажу? Нет, конечно — нет. Эти тексты не предназначены для чтения. Потому они и хороши, потому и блестящи, что их никто не читает… А если однажды, всего лишь один раз, их кто-то и прочитает, то и… карты ему в руки. И пусть делает с ними то, что хочет. Пусть публикует где угодно (словно у него есть такие возможности).

Нет, на самом деле мысли о прочтении ваших дневников не возникают в девяти случаях из десяти. Они возникают даже реже. И в большинстве случаев дело заканчивается скандалом. Дело в том, что право прочитать тексты и право опубликоваться дано далеко не каждому. А писать — любому. Ты пишешь — ветер гуляет. И никто никому не мешает. Можно пошутить над тем и над этим. И этого никто не прочтёт. Да, и не каждому захочется.

Вот это — хочется — дразнит более всего. Что значит — хочется или не хочется? Есть — читаем. Нет — не читаем. А хочется или нет, дело десятое. На самом деле это дело не десятое. И этого уровня надо достичь. А это не такая простая задача, как кажется.

Ладно, всё нормально. Даны — ручка, бумага и мысли. И мы пишем дневник. Но представляем его в качестве статьи. Неважно, по какому поводу она будет написана. В любом случае это дневник. Это часть наших переживаний, наши сомнения, попытка объединить их и попытка получить ответы. Пишем быстро, но точно. Проверяем фактический материал. Особое внимание уделяем выводам. Подводим поучительную канву. Или не подводим ничего — канва будет подведена и сама… Всё, готово!

Первую статью несем… ну, скажем, в журнал. Я не знаю, какие журналы сегодня пользуются заслуженным авторитетом. По мне, так никакие. А те, что пользуются, находятся в таком состоянии, что и говорить бесполезно… Короче, находим журнал. И несём статью туда.

Нужно понимать, что такое журнал в наше неспокойное время. Это сплошная скука и ничегонеделание. Допустим, мы проникли в его редакцию. На стуле, за большим столом, заваленным бумагами, скучает ответственный секретарь… Или кто там вместо него? Короче, скучает непритязательный кент с немытыми волосами. Ему на вид лет двадцать — то есть примерно вдвое младше вас. И он тут же принимается вас учить. Как надо писать, что надо прочитать и всё такое. А вы — слушаете. Чтобы позже убраться вон, так и не понимая, принята ваша статья или… нет.

В принципе, дело, в общем-то, хорошее. Точно говорю — хорошее. Спустя три дня вам позвонят из редакции и предложат забрать деньги. Значит, статья пригодилась. Денег немного — несколько сот рублей (или несколько десятков). И вы рады, поскольку первый опыт оказался положительным. Вы пишете, скажем так, внятно. То есть — почти хорошо. Но надо много работать, трудиться, осваивать и так далее. Но в первом прочтении всё оказалось не так страшно.

Впрочем, читаем статью. Это место незнакомо. И это… Это кто написал? Кто, спрашиваю, написал эту галиматью? И — поехало, понеслось. Одна претензия, другая. Ком претензий — и всё не к самому себе. И вот готов целый образ непризнанного гения, который воюет с цензурой.

Хорошо, если гений. А если — нет? Если не гений, которому слово «который» заменяет практически всё? Что делать в этом случае?

Нет, мысли — это хорошо. Но превращать в профессию их изложение, да ещё и в наше время — это бессмыслица. Нужно иметь лужёную глотку, стальные нервы или не иметь их вообще, чтобы переносить нападки. И главное — у нападающих очень правильные, очень точные идеи. Казалось бы — изложи их в статье. И процветай. Так нет же — не излагают. А потому что нечего излагать. Идеи эти — повторение пройденного. Они не вторичны, они третичны. В них нет ни точности, ни ума. Ничего нет. Есть только нападки.

Вернёмся назад — к тому моменту, как мы брались за дневник. Пусть он остаётся нашим тихим пристанищем. Мы изложим в нём свои мысли и похороним их. Нет, не похороним — будем с ними жить. Тихо с ними общаться, чтобы освежить их в памяти… Такое возможно? А почему бы и нет? Если, правда, дать себе слово — никогда и никому дневник не показывать.

Это слово — норма. Так живут все люди на земле. Так они и жили. Только мы не узнали об их жизнях ничего, что могло бы возбудить к ним интерес. Их жизнь — это их загадка. Их тайна. И они вольны были оставаться загадками для нас, не вхожих в их судьбы.

Всё нормально. Мы живем и умираем в одиночку. Нам не нужен подозрительный взгляд — поскольку мы тоже подозреваем. Я и он, мы и они. Всё нормально, всё хорошо — мы полностью защищены. И должны сохранять это положение до того момента, пока мы живём. А потом, после смерти, не всё ли равно?

Но есть редкая возможность переступить эту черту. И показать то, что пишешь, людям. Эта возможность дана не всем. Она и должна быть не у всех — а только у тех, кто умеет писать интересно. Хотя бы — интересно. Они пусть и пишут. А мы — будем их читать.

Мы будем их читать по той причине, что они — это мы. Часть нас, не худшая и не лучшая. Просто — часть, и всё. Они пишут, мы — читаем. И откликаемся на их вирши. Дискутируем. Но — не обижаем. Они тоже люди. Причём, не самые успешные среди нас. И не самые богатые.

Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать в этой статье. Читайте и будьте снисходительны. Ко мне? Нет, ко всем нам.

Пергамент и гусиное перо

Рубрика: (Как рождались технологии) | Автор: moderator | Дата: 15-08-2014

Метки: , , , , , ,

Древние книги – молитвенники, летописи, своды царских указов – создавались на папирусе, материале удобном и относительно доступном. Почему «относительно»? Потому что во 2 веке до нашей эры, после возведения Александрийской библиотеки, египтяне ввели монополию на производство папируса. Они запрещали вывозить тростник за пределы государства и не продавали готовый папирус. Между тем, наука и литература развивались, людям нужны были долговечные и удобные в применении носители информации, которыми являются и глиняная табличка, и восковая таблета, и папирус.

Кроме того, что папирус для древних греков оказался слишком дорогим, он имел и массу серьезных недостатков. Со временем папирус темнел, пересыхал и разрушался. Технология переработки листьев папируса в полотно для письма не изменяла волокнистой структуры материала. Высушенные растительные волокна были слишком ломкими. Папирус можно было свернуть в свиток, но нельзя сложить или смять. К тому же материал этот, в отличие от глины и воска, был одноразовым. Написанный на папирусе текст невозможно было смыть или стереть.

В то же время глина для создания рукописных книг не годилась по причине малой полезной площади и большого веса табличек. Надписи на воске слишком легко стирались, а сам воск слишком легко плавился. Для обычных применений восковая таблета подходила как нельзя лучше, но для издания книг не подходила категорически.

После введения египтянами запрета на экспорт папируса, греческие мастера обратили внимание на восток. В Персии для письма издревле использовался дифтер – высушенные шкуры овец и коз. Древней технологией заинтересовались жители греческой колонии в Малой Азии – государства Пергам с одноименной столицей. Во 2 веке до нашей эры в Пергаме было начато производство своего материала для письма. Технология выделки шкур была усовершенствована (шкуры не только высушивались, но и шлифовались), а для изготовления дифтера стали применять шкуры крупного рогатого скота и свиней. В результате появился новый материал, который получил название по имени страны его изобретения – пергамент. В Древнем Риме пергамент поначалу назывался мембраной, но позже, примерно с 4 века нашей эры, к пергаменту вернулся греческий вариант названия.

Пергамент имел перед папирусом целый ряд преимуществ и всего один недостаток. Преимущества заключались в чрезвычайно прочности и долговечности материала. Чернильную надпись на пергаменте можно было смыть и использовать полотнище повторно. Срок службы пергамента определялся механической прочностью выделанной кожи и был, по сути, неограниченным. Книгу, написанную на пергаменте, можно было свернуть в свиток, сложить вдвое или вчетверо. Пергамент не темнел, не пересыхал, не трескался и не ломался. Полотнища пергамента можно было сшивать, получая листы очень большого размера. Можно было брошюровать листы пергамента, переплетать их в кодексы – в тетрадки по 4 листа и, соответственно, по 16 страниц (кстати, первые римские кодексы, появившиеся в конце 1 века нашей эры, представляли собой сшитые в книжку восковые таблички). Кодексы имели деревянную обложку, обшитую кожей и украшенную металлическими накладками. Переплеты кодексов имели застежку.

Недостаток пергамента заключался в трудоемкости производства, что приводило к его непомерной дороговизне. Именно поэтому папирус успешно конкурировал с пергаментом вплоть до появления бумаги. Благодаря изобретению пергамента до нас дошли древнейшие документы и книги. Тексты на папирусе со временем исчезали вместе с материалом, на котором они были написаны, пергаментным же книги время не нанесло непоправимого ущерба.

Следует заметить, что религиозная литература издавалась в виде пергаментных кодексов и после изобретения и распространения бумаги. При этом текст и иллюстрации книг писали цветными чернилами, золотом и серебром. Папирус же вышел из употребления уже к началу Средних веков.

Изобретение новых материалов для письма – пергамента, а затем и бумаги – потребовало и новых пишущих инструментов. Примерно в 600-е годы нашей эры в Европе (предположительно в Испании) человек впервые попробовал писать гусиным пером. Тут же выяснилось, что гусиное перо и чернила отлично подходят для письма на пергаменте. Более того, если кончик пера специальным образом заточить, то писать можно с наклоном и нажимом, утолщая штрих или делая его тоньше. То есть гусиное перо позволило разнообразить письмо, придать ему изящество и большую функциональность. Последнее очень важно, поскольку с применением гусиного пера в алфавитах европейских языков появились прописные буквы. Раньше в письменности использовались только заглавные буквы.

И все же – почему именно гусиное перо, а, скажем, не куриное или голубиное? Причина кроется в самой структуре гусиного пера. Оно имеет толстый полый стержень, имеющий объемное пористое основание, поэтому перо удобней держать в руке, чем перо любой другой птицы. При наклонном срезе кончика пера, обнажается пористая внутренность кончика, хорошо впитывающая чернила. В меру мягкий стержень пера сохраняет форму, но в то же время скользит по пергаменту (и, конечно, по бумаге) без особого трения. К тому же гусь одна из самых распространенных в Европе того времени домашних птиц, поэтому перья были общедоступны.

Изобретение нового пишущего инструмента повлекло за собой изменение технологии изготовления пергамента, его стали делать более гладким и тонким, и появление невиданных ранее приспособлений – чернильницы, песочницы, ножа для заточки перьев.

О ноже стоит поговорить отдельно. Двести лет человечество не пользуется гусиным пером. Но нож для его заточки живет и здравствует. И название его сохраняется прежним – перочинный. Небольшой острый клинок, складывающийся вовнутрь корпуса, таким перочинный нож был не всегда. Средневековые перочинные ножи копировали большие клинки. Их часто украшали драгоценными камнями и инкрустацией. И это неудивительно, поскольку принадлежали они людям не только просвещенным, которым письменные принадлежности были необходимы в повседневной жизни, но и богатым, которым образованность была доступна по происхождению и доходам.

Со временем перочинный нож стал инструментом универсальным. Во-первых, появились складные ножи – они были безопасны в обращении и умещались в кармане. Во-вторых, перочинным ножом можно не только заострять (очинивать – отсюда и название) гусиные перья, но и затачивать деревянные карандаши, резать бумагу и выполнять массу других нужных дел (например, открывать баночку с чернилами или срезать с почтового конверта сургуч). В-третьих, хороший нож служит еще и украшением, красивой безделицей, которую приятно держать в руках.

К слову – затачивать карандаши перочинным ножом неудобно. Трудно выдержать угол заточки и соблюсти при этом аккуратность. А для разрезания бумаг перочинному ножу не хватает длины лезвия. И, тем не менее, перочинные ножи остаются с нами.

В чернильнице – баночке с водным раствором красящего пигмента – ничего хитрого нет. Правда, ко времени изобретения стального пера чернильница видоизменилась. Появилась «непроливайка» – чернильница с встроенным в горлышко баночки конусом. Этот конус предотвращал выплескивание чернил на стол при нечаянном опрокидывании чернильницы. Но работала эта простенькая защита далеко не всегда. Если «непроливайку» медленно повернуть на бок, чернила прольются. Если чернил больше половины чернильницы, они тоже прольются. Наконец, «непроливайка» не спасет от главной напасти гусиного пера — от клякс. Избыток чернил зависает каплей на кончике пера, и при неосторожном движении эта капля падает на бумагу.

Бороться с кляксами помогала песочница. Сухие песчинки вбирали чернила и частично спасали испорченную рукопись. Кроме того, песок ускорял высыхание чернил. Песочница представляла собой металлическую баночку с сухим песком, которым присыпали готовый лист бумаги. С изобретением гигроскопичной промокательной бумаги песочницы вышли из употребления.

Из жизни пишущего человека

Рубрика: (Человек пишущий) | Автор: moderator | Дата: 29-07-2014

Метки: , , , ,

Каждое утро, принимаясь за работу, я тяжко задумываюсь. Что бы такое, думаю, написать? Чтобы душа развернулась и свернулась обратно? Чтобы сердце (прости, господи) запросило покоя? Чтобы родные люди поверили в меня, как в светлую мечту? Короче — как сделать так, чтобы людям со мною было не скучно и не тоскливо?

Эти размышления достают меня довольно долго — до того момента, пока я начинаю писать. Потом они улетучиваются, превращаясь в конкретные посылы. Например, идея о первой, самой первой мысли, родившейся в этой голове, превращается во вполне мирный посыл о том, что мысль эта не может быть отвлечена от действительности. Думаю о компьютерах, пишу о компьютерах. И большего здесь ничего не ищи.

Из этих вполне мирных посылов рождаются тексты. Бывает, что тексты эти на самом деле достаточно отвлечены от действительности, но крайне редко. Обычно текст, написанный мною, относится к действительности более или менее прямо. Впрочем, здесь всё ещё неясно, нечётко. Я и сам не знаю, что и откуда берётся. Откуда-то берётся, раз думается об этом. Впрочем, обычно, как я полагаю, тексты имеют вполне предсказуемую тему. Во всяком случае, мне так кажется, хотя объяснять свои собственные сочинения — дело крайне глупое. Написано и — написано. И что там, да как — дело десятое.

Так вот, рождаются тексты, к которым я, как ни странно, не имею прямого отношения. Думаю об одном, пишу о другом. На самом деле получается именно так. Да, я думаю о компьютерах. Но пишу не то, чтобы о компьютерах, а, скорее, о приключениях компьютерного человека. Это же намного интересней. Тем более что в области компьютеров я не такой уж специалист, каким стараюсь показаться. Нет, что вы! Всё гораздо сложней… Но я опасаюсь говорить на эту тему, ибо может случиться и так, что я окажусь намного умней, чем стараюсь показаться. Одним словом — такая получается штука, супротив которой идти мне не очень удобно.

Поскольку говорить на эту тему мне неудобно, а другой темы не находится, я выбираю нечто среднее. Буду говорить о компьютерах, но ровно настолько, насколько смогу о них рассуждать. Понимаете? Дело на самом деле не такое уж простое, каким может показаться. Впрочем… поехали.

Всё крутится вокруг компьютера, на котором я пытаюсь работать. Собственно, все тексты, что я пишу, тоже касаются этого конкретного компьютера. Это Мак — машина, которую я считаю лучшей из лучших. Но двадцать лет до этого момента был не Мак, был обычный РС. И эта машина тоже радовала меня, хотя и гораздо реже. У РС по сравнению с Маком есть один недостаток, который перечёркивает все его достоинства. Это — системный реестр. Мы же говорим о Windows, о системе, рождённой для РС? А вовсе не о вариантах Linux, которая тоже рождена для РС, но не в той степени. Варианты Linux хороши до определённого предела. Например, Linux пашет и пашет, не обращая внимания на вирусы и прочую ерунду. А потом появляется возможность подключить компьютер к сети Wi-Fi. И тут начинается ступор. Потому что функции эти у компьютера, конечно, есть. Но они задействуются настолько редко, что ты о них не помнишь. А распознать, где они находятся, трудно… И так далее в том же роде.

Короче, я работаю на Маке. Правда, сел я за него не вчера. Сначала были восемь лет привыкания — на старом верном iMac G3. А когда у меня получилось взять хорошую новую машину, я полностью перешёл на Мак. И ничуть об этом не жалею, считая, что вам тоже хорошо знать про этот компьютер. Тем более что Маки становятся в России необыкновенно популярными. Купить такой себе — простая задача. И даже очень простая, хотя Мак стоит у нас намного дороже, чем в США. Но оно и понятно — машина выпущена для американцев.

Помимо Мака есть у меня и другие компьютеры. Например, планшеты и смартфон. Всё это тоже компьютеры, говорю это совершенно точно. Причем планшета у меня два — iPod Air и Asus Fonepad. Впрочем, вторая машина существует номинально. Я бы с большим удовольствием от неё отказался. Но — ладно. Не отказался и не отказался. Зато сейчас есть возможность писать об Андроиде.

Далее — смартфон. Он у меня один. Это iPhone 4s. Очень хорошая машинка, даром что с устаревшими характеристиками. Это, кстати, свойство современных смартфонов — устаревать, ещё толком не показав всего, что в них заложено конструкторами. Я-то по своему неведению думаю, что смартфон ещё не устарел. Что нет ещё программ, которые на нём не идут. Но потому и думаю, что эти программы не идут — хотя на самом деле я их до поры не видел. Зато как увижу, так сразу и пойму, что смартфон устарел. И начну печалиться — до поры, пока не куплю новый смартфон. А как куплю, то вступлю в эту гонку с другой стороны. И начнётся та же самая история — до замены этого смартфона новым.

Эта чехарда со сменой техники присуща только элитным устройствам. А к чему мне тревоги о смене техники, если на ней не работают самые обычные программы? Не работают и всё. Хотя должны работать. Это непреложное положение, характерное исключительно для хороших устройств. Остальные устройства тоже хороши, но они не работают, как надо. Мучаешься, мучаешься, а они — не работают. Вот и получается, что элитная техника — та, в режимах работы которой не возникает каких-либо сомнений. И… закончу на этом.

Имея набор техники, я пишу на нём. Пишу именно то, что думается. А думается за этой техникой не только о том, за какой техникой работаешь. Бывает, что писать приходится и об отвлечённых вещах. Например, о дневниках. Точнее, о программах, на которых пишутся дневники. Или о программном мониторе аккумулятора. Или о контроле вентиляторов охлаждения. Да, мало ли, о чём?

Главное не в этом. Главное заключается в том, что я пишу о компьютере — в той или иной степени. Я не знаю, хорошо это или плохо, но темы моих статей всегда касаются компьютеров. Повторяю — в той или иной степени. Сажусь, к примеру, писать о кошках — получается, что пишу о компьютерах. Пишу о собаках — снова получается о компьютерах. Вообще, всё, о чем бы я ни писал, касается компьютеров.

Вот я и думаю — интересно ли вам? Может, не интересно? Может, давно пора писать о чём-то другом? Я попробую, если это так. Честно говорю — попробую. Но уверен, что ничего не получится. Время сейчас такое, что компьютер стал машиной «номер один». Он стал любимой игрушкой миллионов самых разных людей. И не я один пишу о компьютерах. Все мы пишем о них.

Главное — мы живем, считая компьютер характерной особенностью нашей жизни. Именно особенностью, а не вещью или чем-то ещё. Компьютер даёт нам связь с прошлым, настоящим и будущим. Но при этом считается не просто средством связи. Он — наше всё. То, о чём мы можем думать и о чём можем говорить. Бесконечно. Постоянно. Всегда.

Папирус и восковые таблички

Рубрика: (Как рождались технологии) | Автор: moderator | Дата: 06-06-2014

Метки: , , , , ,

Основным недостатком глиняной таблички, как носителя информации, был небольшой размер самой таблички. Много ли можно написать на пластинке величиной с тетрадный лист? К тому же выдавливаемые палочкой символы получаются объемными, сокращая и без того небольшую поверхность таблички. Надпись на сырой табличке легко повредить, а на обожженной – невозможно исправить. Прибавьте к этому немалый вес табличек, и станет ясно, что рано или поздно глина должна была уступить место более практичному материалу.

В начале третьего тысячелетия до нашей эры жители Древнего Египта научились изготавливать папирус. Это была еще не бумага, но уже и не глиняная табличка. В качестве сырья использовалось одноименное растение, которое в изобилии растет по берегам Нила — главной реки Египта.

Почему именно папирус, а не другие травы? Во-первых, стебли папируса имеют волокнистую структуру. При этом волокна достаточно прочны – из связанных стеблей папируса в древности строили корабли, на которых не только плавали по Нилу, но и пересекали океан. Доказательством тому стал эксперимент норвежского путешественника Тура Хейердала, который вместе с командой исследователей предпринял океанские плавания на папирусных лодках «Ра» и «Тигрис». В этих экспедициях принимал участие российский врач Юрий Сенкевич, которого мы знаем, как ведущего телевизионного «Клуба путешественников».

Во-вторых, папирус был доступным и универсальным материалом. Им крыли крыши домов, из него вязали циновки (плетеные коврики), делали ткань для одежды, шили обувь и даже употребляли папирус в пищу. Еще одним применением этого удивительного растения стало изготовление папирусных листов для письма.

Технология производства папируса проста. Стебли растения разрезали на полосы, которые переплетали между собой, прессовали и высушивали на солнце. Высушенный папирус имел почти белый цвет и хорошо подходил для письма чернилами. В качестве чернил использовался водный раствор сажи и сок растений. Вместо пера, которого в ту эпоху люди еще не знали, пользовались заточенными тростниковыми и костяными палочками.

Папирус служил долго, но со временем становился хрупким и темнел. Папирусы хранили в виде свитков, сворачивая длинную папирусную ленту, склеенную из отдельных листов, в трубку. Именно в таких свитках дошли до нас древние тексты, хотя сохранились они хуже, чем письмена на глиняных табличках.

В Древнем Египте папирус возделывался, как сельскохозяйственное растение, и имел «царский» (то есть государственный, определяющий благополучие) статус. В других странах, где папирус не произрастает, для письма использовались другие материалы. В тропической местности для письма использовались высушенные пальмовые листья, а в Древней Руси писали на бересте – разделанной на слои березовой коре. Наконец, в Древнем Риме для письма использовались восковые таблички.

Таблеты, так назывались римские таблички, представляют собой деревянные дощечки с закраинами. Поверхность дощечки заливалась расплавленным воском. Температура плавления воска не превышает 90 градусов, поэтому изготовить таблету было по силам любому обитателю Древнего Рима. Для письма использовалась металлическая палочка – стилус. Один конец стилуса был заточен, им писали буквы и цифры, другой конец был расплющен в виде лопаточки, им стирали написанное.

Восковая таблета, устройство простое и остроумное, самым непосредственным образом повлияла на развитие культуры римлян. На восковых таблетах писали ученики первых школ, торговцы, писатели, философы, священнослужители, государственные деятели. В повседневном употреблении таблеты сильно потеснили глиняные таблички. Но пчелиный воск крайне недолговечен, тексты на глиняных табличках дошли до нашего времени, а на восковых таблетах — нет.

Можно предположить, что восковые таблички самым непосредственным образом повлияли на возникновение римских цифр (хотя, возможно, и наоборот – римские цифры навели древних изобретателей на мысль использовать для записи восковые таблички). На восковой поверхности таблеты легче выдавливать палочки римской цифири, чем округлые символы или пиктографические картинки. Как бы там ни было, но восковые таблеты дали мощный толчок к развитию науки и искусства.

Если папирус, как основной писчий материал, вышел из употребления с изобретением пергамента и, тем более, бумаги, восковые таблички применялись очень долго, вплоть до наших дней. Правда, речь идет о применениях специфических.

Вот несколько примеров. До появления множительных машин, всем известных «ксероксов», тиражирование документов производилось либо типографским способом (когда требовалось распечатать множество экземпляров) или на ротационных машинах при помощи восковки (когда тираж не превышал тысячи экземпляров). Восковка – провощенная бумага с рельефными отпечатками символов. Сначала чистую восковку заправляют в пишущую машинку вместо обычной бумаги и набирают необходимый текст. Затем восковку переносят на ротационную машину. Выдавленные на восковке символы переносят краску на обычную бумагу.

Восковые формы с выдавленными на них символами использовались и в книгопечатном деле для изготовления типографских форм. А в первом звукозаписывающем аппарате – фонографе Эдисона – в качестве носителя информации использовался восковой валик. Игла, соединенная с мембраной, записывала звуковые колебания в виде дорожки на восковой поверхности барабана. При воспроизведении игла считывала записанные на валик колебания и приводила в движение мембрану, которая и воспроизводила звук.

Но все это в прошлом. Сегодня восковую табличку, причем почти в классическом виде, можно обнаружить в магазине детских игрушек. Если взять пластмассовую дощечку, покрыть ее поверхность тонким слоем какого-либо пластичного материала (например, пластилина), а поверх него – матовой пленкой, то получится тот самый «волшебный планшет». Для письма используется острая пластиковая палочка. При надавливании на поверхность планшета пленка прилипает к пластилину, появляется темный штрих. Для стирания записи служит продольная пластинка, которая перемещается между пленкой и поверхностью планшета. Пластинка отделяет прилипшие участки пленки от слоя пластилина, штрих исчезает, планшет снова чист и готов к новой записи.

Игрушка, всего лишь игрушка, но ей три с лишним тысячи лет!

Древние, совсем, казалось бы, забытые технологии. Однако взгляните на современные карманные компьютеры, смартфоны и планшеты. Удивительно знакомое название. Ничего удивительного – это та же римская таблета, но не восковая, а с мощнейшей, сложнейшей электронной начинкой.

И карманный компьютер, и смартфон – это, прежде всего, сенсорный (чувствительный к прикосновениям) жидкокристаллический экран, на котором пассивный манипулятор стилус (еще одно знакомое название!) оставляет след. При этом компьютер умеет распознавать нарисованные на экране символы и автоматически переводит их в электронный формат, пригодный для дальнейшей обработки и распечатки на бумаге.

Любопытная получается штука – римская восковая таблета была предназначена для письма и, в частности, для быстрых записей, когда использование более долговечной глиняной табличкой пользоваться было неудобно. И маленький компьютер служит для того же – для быстрых записей, когда компьютерной клавиатуры (и самим компьютером) пользоваться неудобно.

Чем же современные инструменты для письма отличаются от древних таблет? Только тем, что пчелиный воск заменен «умным» микропроцессором и сложными электронными компонентами?

Что касается папируса, взгляните внимательней на ролик бумаги, заправленный в аппарат факсимильной связи (или просто – факс). Чем-то напоминает старинный свиток, не так ли?

Несколько слов про почеркушки

Рубрика: (Человек пишущий) | Автор: moderator | Дата: 08-04-2014

Метки: , , , , ,

Решил написать про почеркушки, поскольку эта тема до сих пор не даёт покоя. И доставляет много хлопот — в основном, радостных. Но иногда бывают и грустные хлопоты. Например, сижу за почеркушками, а блокнота свежего нет. То есть совсем нет — словно его и не было. Надо бы купить и забыть про эту проблему. Но не получается. То одно, то другое — забот выше крыши. И я сижу без блокнота. И почеркушки живут на жалких отдельных бумажках, чтобы в ближайшем будущем отправиться в запасник. Так всегда бывает с тем, что я регулярно забываю.

Но почеркушки — не тот случай, который можно спокойно забыть. Поэтому надо, надо задержать в голове эту мысль — купить блокнот для почеркушек. И вернуть себе эту забаву — черкать вдоль и поперёк параллельно с размышлениями. Это счастливая идея. И счастливая реализация. Сегодня моё отношение к почеркушкам осталось тем же, что и было. Изменился лишь инструментарий. Я стал использовать шариковую ручку вместо чернильной. И это те самые мелочи, на которые я бы не стал обращать внимания. Мало ли кто чем пишет? Я — шариковой ручкой. А кто-то — стилусом по глине. Неважно, кто и на чем. Неважно — что и как. Важно то, что пишем — постоянно и регулярно.

Вообще, почеркушки идея старая. Она не такая свежая, как может показаться. Впервые к почеркушкам я припал лет двадцать назад. Просто взял и устроил на рабочем столе блокнот для почеркушек — расположив его рядом с клавиатурой. И пошло, поехало. Я привык к почеркушкам. Стал использовать их чаще, чем планировалось изначально. И сегодня использую постоянно — как ручку или как клавиатуру.

Существуют и трудности. Как без них? Вот, к примеру, бумага и ручка. И мои почеркушки — местами случайные, местами регулярные. Но все они не на компьютере. Понимаете? Они живут на бумаге и на бумаге остаются. Даже самые важные — вроде довольно путаного списка покупок. Надо бы записать этот список в другое место, но не получается. Постоянно добавляется очередной пункт, постоянно требуются коррективы. И список пухнет в черновом блокноте и никак не переберётся в дневник или ещё куда. Там и зачахнет — после того, как я реализую его. В плане практическом — никаких трудностей. И… зачем мне сохранять этот список, если он нужен лишь однажды?

Иногда, после работы, я заглядываю в старые почеркушки. Не часто — раз в неделю. А то и реже. И вот какие картины мне открываются. Я слушаю радио — редкую по нашему времени текстовую передачу. То есть радиоспектакль. Очень интересный — в почеркушках выведены витиеватые змеи и мудрёные пестрые ленты. Мне лень задумываться, что такое я нарисовал. Что-то нарисовал — не умея, впрочем, рисовать всерьёз. И эти неумелые, но, хочется верить, очень искренние рисунки что-то в моей жизни значат. Я пытаюсь иногда расшифровать их, но не получается. Настолько они неумелы и настолько случайны.

Вот лента, соответствующая другому событию. Это, кажется, была беседа с другом. Или не беседа? Черт знает, я не помню. Но событие явно выдающееся — поскольку родилась именно лента. Если бы родились какие-нибудь, скажем, домики, то это было бы событие не особо выдающееся. Я давно заметил, что появление ленты сродни глубокому размышлению по какому-то поводу. И домики (или ещё какая чепуха) рождаются по мелким поводам… Вообще, это полная ерунда. Рождается и то, и другое, в любой последовательности. Я не думаю над этим. Я просто слушаю и пишу. Пишу и слушаю. И что там на первом месте, а что на втором, меня не волнует.

Ещё о почеркушках можно сказать, что они нужны постоянно. Как только садишься за стол — так нужны почеркушки. Я так к ним привык, что не могу без них обходиться. Сейчас проверю — могу или не могу… Могу. Надо же! А я думал — нет. В смысле — мысль не стабилизируется и скачет. А она не скачет. И живет вполне стабильно. Значит, почеркушки мне не нужны? Нет, они нужны, кончено. Но не настолько, чтобы без них ничего не писать. Нужны в пределах разумного — скажем так.

Но в большинстве случаев без почеркушек всё-таки ничего не выходит. В блокноте или на листах бумаги — неважно. Чаще всего несохраняемые, разовые почеркушки жили у меня с самого начала писательской судьбы. Я даже не помню, когда появилась идея. Думаю, лет двадцать назад. Или даже двадцать пять (ровно столько лет я работаю на компьютере). Но точно — не помню. Поэтому когда я говорю — «лет двадцать назад» — то имею в виду — «лет двадцать пять назад». Или даже больше. Точная дата ускользнула. Думаю, почеркушки были со мною всегда. Всю жизнь.

Если они были со мною так долго, то получается, что они мне совершенно необходимы? Ну, да — необходимы, как та же ручка и листок бумаги. И свежая мысль — тоже совершенно необходимая в творчестве вещь… Хотя, рассказывать о своем «творчестве» способны только дураки. Нет никакого «творчества». Это всё глупости. Есть мысль и текст. И какая-то смутная и даже неверная идея записать то, что пришло в голову. Так все и начинается. И в процессе размышления — почеркушки. Получается, что без почеркушек ничего не выходит. Ну, значит, получается так.

О почеркушках можно говорить долго. Например, о виде чернил, используемых для ведения черновых записей. Или о типе ручки. И о бумаге, на которой вся эта ерунда записывается. Говорить-то можно, но есть ли смысл? Пишем-то постоянно — говорим мы об этом или нет. И каждая серьёзная идея зреет при посредничестве почеркушек. Написал что-нибудь — исчеркал несколько страниц.

Но бывает и наоборот. Исписал черт знает сколько бумаги, а в почеркушках — ничего. Вообще, ничего. Словно и нет никаких почеркушек. Так тоже бывает. Иногда, когда мысль занимает всё пространство, для почеркушек не остается места. И это состояние я считаю лучшим в своей жизни. Оно происходит нечасто. Но если происходит, то я считаю его своим звездным временем… Другое дело, что в это звёздное время ничего толкового не пишется. Это как раз чепуха. Позже оказывается, что именно в эти минуты я и написал то, ради чего стоило родиться и жить. Но эта мысль приходит спустя годы. А пока… живу и думаю, думаю и живу. И всё проходит, в том числе и тяжкие размышления. Остаётся только труд.

Вот что я вам скажу. Ради труда мы и ведём эти почеркушки. Только ради труда. Когда не пишется — мы черкаем в блокноте. Когда не думается — на помощь приходит рисунок. Когда рождается важная мысль — рисунок позволяет выстроить её, превратить в идею. А уж от идеи до практической реализации остается полшага. И — множество рисунков, которые трудно называть именно рисунками. Скорее, беспомощными каракулями.

Но дело-то не в том, умеем мы рисовать или нет. Дело в мысли, которая рождается одновременно с рисунком. Именно в ней.

Жизнь авторучки

Рубрика: (Человек пишущий) | Автор: moderator | Дата: 13-03-2014

Метки: , , , ,

Между тем, жизнь старой (уже старой) авторучки продолжается. Точнее — продолжается жизнь трёх старых авторучек, но первые две в тестировании участия не принимают. Они всплывают лишь в промежутках между основными описаниями — дабы не прерывалось повествование. А так — живут себе фрагментарно, и ничего особенного не требуют. Имена этим авторучкам — «Паркер» и «Шеффер». И «Монблан», конечно. Это и есть основная ручка.

Так вот, первые две авторучки — моя подмена. Особенно хорош «Паркер». Поначалу с этой ручкой не особенно складывалось. Я даже думал, что это фальшивка. В заблуждение вводило оформление. Но потом я решил, что ручка пишет хорошо. И что оформление — самый дешёвый «Соннет» — находится на общеупотребимом уровне. В смысле — не разбрасывается фирма на золото и всякие штуки, но делает при этом крайне качественную продукцию. Дело в том, что пожаловаться на свой «Соннет» я не мог. Ручка работала всё лучше и лучше.

Нет, были и огрехи. Например, со временем «Соннет» стал совсем шальным образом расходовать чернила. Закончилось это тем, что полный резервуар расходовался за 2 дня. Тщательная промывка, и все устаканилось. И чернила стали расходоваться в течение семи дней. По старым меркам — нормально.

Проблема заключалась в том, что мой «Соннет» был создан с большим расходом чернил. У «Паркеров» всегда так — написано на пере М, значит, это не М, а на полступени больше. А у меня как раз это значение и написано. Следовательно, расчёт на больший расход чернил. В этом и заключалась проблема постоянного использования ручки. Хотелось иметь перо с хорошим, сбалансированным расходом чернил, но при этом с явно щедрой подачей. Вот и купил то, к чему до поры не привык.

У «Шеффера» проблемы были схожими, хотя и несколько иными. Чернила расходовались в нём очень экономно. И подача была нормальной — щедрее, чем во всех моих ручках. Но объём резервуара, как и объём фидера, был настолько велик, что ручку приходилось заправлять раз в десять дней. За это время она вела себя безукоризненно — если не считать разовой аварии. Однажды с кожуха, прикрывающего заправочную часть ручки, слезла резьба. Она слезла так аккуратно, что я даже не заметил. И навинтив эту пассивную часть ручки, не заметил, что стакан свободно перемещается.

В итоге поломка оказалась пустяковой и, как ни странно, непростительной. Не должно подобное происходить с хорошими перьями. Но ручка-то была дешевой. Очень дешевой. Со стальным пером. С неявной резьбой на фидере — в смысле, с плохо проработанной. И вообще, она оставляла худшее впечатление из всех ручек. Я решил, что буду писать ею только в случае усталости от «Паркера» и когда мой «Монблан» особенно надоест. Но писал в результате не меньше (или почти не меньше), чем остальными перьями…

И, наконец, «Монблан». Ручка, которая достойна всякой похвалы. Это, действительно, очень хорошее перо. Достаточно жесткое, достаточно прочное, но в то же время податливое и хорошо сбалансированное. Короче, ручка с самым большим пером из всех существующих. И — точка.

Что с «Монбланом» произошло за этот год (а ручкам уже два года)? Ничего. То есть — вообще ничего. И все проблемы, проявляющиеся при эксплуатации ручки, появившись однажды, тут же растворялись в небытие. И прекращали досаждать каким бы то ни было образом. Сейчас припомню, что там было. Ага — первая проблема — высокий расход чернил. Это случилось, если не ошибаюсь, ровно год назад — в феврале 2013 года. Ручка вдруг стала расходовать вдвое больше чернил (и это при том, что я использую «Паркеровские» чернила).

Каких-либо следствий происшедшего я не обнаружил. То есть — вообще никаких. Ручка попросту запросила двойную порцию чернил, спокойно их переварила и снова запросила такую же заправку. Я начал изучать — что за бумагу я использовал. И оказалось, что именно в этот момент я заменил основную рабочую книжку. Я начал использовать такую же книжку, но с несколько более рыхлой бумагой. Она и черпала мои чернила. Стоило мне снова заменить книгу, как ручка стала расходовать чернила в прежнем порядке. Расход выровнялся.

Вторая проблема — промывка ручки. Это случилось в последние числа прошлого августа. Я как раз мало работал ручкой, заменяя её «Паркером». И решил однажды промыть ручку — раз я ею не пишу. Дело, в общем-то, несложное — если промываешь ручку вовремя. Я промывал не вовремя — с запозданием. И немного по этому поводу переживал.

Ручка хорошо набрала порцию воды и избавилась от неё. И так — раз пятнадцать, пока из ручки не пошла чистая вода. Все обошлось, хотя был момент, когда я думал, что теряю ручку. Шток в этот момент застопорился. Ручку начинало заклинивать. Я отложил её в сторону. И вернулся к промывке, спустя некоторое время. Слава богу, за этот период с ручкой не произошло ничего необычного. Она хорошо восприняла чернила. И работает по сегодняшний день. Все, повторяю, обошлось. Но ощущения, признаться, были не такими уж… простыми.

Были и другие накладки, но не такие заметные. Я их, в общем-то, не помню. Значит, проблемы были совсем пустяковыми. Собственно, и не проблемы даже, а проблемки. Однажды набирая в ручку чернила, я не смог довернуть штифт наборного механизма. Остановился, попробовал ещё раз — всё получилось. В другой раз во время письма ручка внезапно заскребла по поверхности бумаги. Я полез за перочисткой. Оказалось — ерунда. Какая-то мелочь, испортившая письмо. Ничего страшного.

В результате я исписал этой ручкой огромное количество бумаги. И летом решил, что нужно двигаться дальше. И купил-таки новый «Монблан» — шариковый. С той поры нагрузка на перьевые ручки снизилась. Я уже не исписываю по резервуару чернил за неделю. И даже за две недели. Шариковая ручка оказалась очень хороша. Недавно к ней присоединился и «Паркер» — одна из самых дешевых шариковых ручек этой серии. Оказалось, что шариковые руки ничуть не хуже перьевых. Но это так, заметки по поводу.

Я по-прежнему буду использовать перьевые ручки, но уже без того ажиотажа, который был присущ мне в недавнем прошлом. Шариковые авторучки с большими стержнями — особый вид пишущих инструментов. Они долго не заканчиваются. К ним быстро привыкаешь. И они дают хороший (хотя, явно не перьевой) почерк при вводе информации. Вроде бы и нет причин менять что-то на данном этапе. Пока нет. А что там будет дальше — посмотрим.

Во всяком случае, моя перьевая эпопея продолжается. Помимо перечисленных авторучек есть ещё авторские ручки — сделанные мастером Русаковым. Их я так и не использую — не пишу ими постоянно. Но держу при себе, поскольку вещи получились очень приятными. Ну, и прочие инструменты для письма, рассказ о которых впереди.

Пишущая элита

Рубрика: (Человек пишущий) | Автор: moderator | Дата: 11-02-2014

Метки: , , , , ,

Помимо дорогих чернильных ручек есть ещё и перья, которые пишут чем угодно, но только не чернилами. Эти перья мы тоже называем дорогими, хотя традиции здесь не соблюдаются. И дорогая шариковая ручка — это дорогая шариковая ручка в том смысле, что стержень от неё можно вставить в любой подходящий держатель. И письмо при этом не будет отличаться от настоящей ручки. То есть оно будет по-прежнему ровным, комфортным и одинаково мягким.

У шариковой элиты — если будет разрешено называть так эти ручки — есть те же черты. Она обладает чистыми линиями корпуса, четким механизмом сложения пишущего узла, золотыми ободками и прочей мишурой. Но при этом важнейшая деталь шариковой авторучки — её пишущий корпус, шариковый узел — существует отдельно. И её, эту деталь, можно вытащить из корпуса ручки, лишив его самой сути. То есть, переставив пишущий узел в другую ручку и получив от неё такой же штрих. При этом вне зависимости от стоимости ручки — она будет писать так же хорошо и с тем же качеством, что и дорогая ручка из «драгоценной смолы», хотя сама изготовлена из копеечной пластмассы.

Эта универсальность играет с дорогой канцелярией шутку. И в результате рынок наводнён искусными поделками, не уступающими оригинальным ручкам по качеству письма. Более того, поделки эти хороши донельзя, но стоят значительно дешевле. А зачем платить больше — если можно купить подешевле? Четкого ответа нет, поскольку нет и строгих правил, определяющих элитарность пишущих инструментов. Точнее так — элитарность есть, но в недостаточной степени. И мы можем пользоваться подделками под настоящие бренды, не особенно обращая внимание на их происхождение.

Другое дело — настоящие перья, чернильные авторучки. Здесь подделки тоже достаточно широко представлены, но не в такой, однако, степени. Чернильная ручка — инженерный шедевр. Самостоятельное произведение искусства, можно сказать — элитарная и трудновоспроизводимая игра инженерного гения и высококачественной отделки. И воссоздать это чудо довольно трудно, если возможно в принципе. Недаром же подделки в области перьев «Монблан» представлены настолько широко, насколько они не похожи на оригиналы. Не хватает искусства тем, кто занимается перьями. Их должен создавать художник. Их и покупать должен художник. Но «про покупать» — отдельная песня. Оставим.

Итак, что имеем на данный момент? Есть настоящие перья — чернильные, без инженерных наворотов, проверенные и десятилетиями эксплуатируемые. Это плюс. Есть элитная бесперьевая канцелярия — это тоже огромный плюс. Но есть достаточно большой минус в подделках и чернильных, и не чернильных инструментов. Это минус, который можно включить для обеих групп, выделяя лишь одну потому, что подделывать её гораздо легче. Нет перьевого содержания. И — так далее.

Подделка элитной ручки — не элитная ручка. Мы об этом уже говорили. Важен не только подход к изготовлению инструмента. Важно само его происхождение — откуда взялся инструмент, из каких материалов он создан. И какие идеи вложены в его конструкцию. Все вместе и даёт нам повод гордиться пишущим инструментом, испытывать сложное чувство обладания элитным пером. Или обходится самообманом — пока перо новое, и время не поставило на нем своей печати. Эти же инструменты и стареют по-разному. Элитное перо набирает потертостей со временем. А подделка — собирает их скопом, не особенно разбирая. Поэтому подделки чаще видны через месяц-два-три использования пера, а не сразу после приобретения.

К слову — покупать подделки можно лишь в больших количествах. Взяв подделку в единственном экземпляре, мы удивимся её стоимости. Когда перо одно у продавца, подделка имеет цену подлинника. Это проверено многократно. Без возможности сравнения и проверки подделка сама продается, как оригинал. Это во многом притупляет наши чувства. Подделку можно уличить лишь по вторичным признакам — по упаковке или по оформлению столов в магазине. По мелочам определяется и сервис. Если перо при малейших признаках дефекта начинают защищать, то оно — брак. Настоящую элиту заменяют без разговоров. Плохо лишь то, что в хорошем магазине элитной канцелярии речи о подозрениях уже не идёт. И подделка покупается, как чудный оригинальный продукт. К слову — обманываются не только покупатели, но и продавцы. Такое с ними тоже случается.

Хороший пример элитной канцелярии — шариковая ручка «Монблан». Название не важно — важен росчерк под прижимной дужкой. Там должно быть написано «Pix» и стоять знак копирайта. Размеры ручки — чуть меньше, чем у «Мейстерштюк». Точнее — она тоже относится к этой серии, что и обозначено на дужке колпачка.

Далее — материалы, из которых изготовлен корпус ручки. Это смола. Черная с легким (очень легким) красноватым отливом. В верхней части колпачка — белый камень. Фирменная шестиконечная звезда «Монблан». Подделки именно на этой звезде и прокалываются. Легче всего изготовить что угодно, но не эту простую деталь.

Корпус ручки изготавливается из смолы, а механизм — из металла. Он латунный (или цветом напоминает латунь). Полностью заполняет внутреннее пространство колпачка. В ответной части, на внутренней поверхности первой половины корпуса, находится резьбовая втулка. То есть ручка повторяет форму колпачка.

Внутри корпуса находится стержень. Большого объема, с множеством фирменных надписей, с плоским заглушием на конце. Точнее — с плоским, но вогнутым заглушием. Это важно — для того, чтобы стержни подходили к ручкам «Монблан». Ну, и не забудем упомянуть значение цвета пасты и время начала использования стержня. Эти мелочи имеют довольно большое значение. По ним отличают подделки. Иногда достаточно одного-двух несовпадений в этих областях, чтобы подделка вскрылась. Так что имейте в виду.

У шариковой ручки «Монблан» механизм поворотный. То есть стержень выдвигается, если мы поворачиваем колпачок на треть по часовой стрелке (и задвигается — если поворачиваем против часовой стрелки). Механизм работает четко — как и должно быть в такого рода ручках.

Несколько слов о стоимости авторучки. Она стоит около 15 тысяч рублей — вдвое меньше, чем перьевой «Монблан Мейстерштюк». Срок службы — неограничен. Срок гарантийной поддержки — два года.

Приобретая такую ручку, я не решился обойтись без фирменного чехла. И потратил ещё больше сотни долларов на его приобретение. Это чехол для одной ручки, достаточно простой и без затей. Но этот чехол, как и вся эта затея с ручками «Монблан», вынудили меня строго отнестись к пишущим инструментам. Простые штуки — эти ручки. Но в этой простоте и есть главная прелесть этих инструментов. Ими можно написать, что угодно. Только ни за что не напишешь ерунды.

Чернила, которые мы выбираем

Рубрика: (Человек пишущий) | Автор: moderator | Дата: 04-02-2014

Метки: , , , ,

Бутылочки чернил, которые я использую в работе, стоят очень по-разному. Одна — чернила «Паркер» — стоит 100 рублей. Другая — чернила «Монблан» — 600 рублей. Но есть же где-то и общий уровень цены. Скажем, столько-то рублей и точка. И больше чернила стоить не могут, потому что они — чернила. А они — стоят. И 800 рублей. И 1000.

Дело в различных нюансах. В роскошной (или не очень) атрибутике. И в других дорогих или не особенно чертах чернил, превращающих их в жидкости с драгоценным или не особенно драгоценным наполнением. Здесь не особенно поспоришь — чернила есть чернила. Но у некоторых из них есть такие детали, которые чернилам и вовсе не нужны. Например, запах. Точнее — аромат. Цветущей вишни, к примеру. Аромат сакуры. И против этого не поспоришь — аромат-то есть. Но и какой-то особенной прелести он чернилам не даёт. Чернила остаются чернилами — имей они хоть запах сакуры, хоть не пахни ничем.

К слову — запах считается явным, если его можно обнаружить. Но он же считается явным, если никакого запаха нет в природе. Нет запаха, и все тут. А считается, что он есть. Вроде бы есть, и… нет вроде. Чернила «Монблан» называют изысканными, поскольку в их букете присутствует аромат сакуры — хотя никакого аромата на деле нет вовсе. Вот такие получаются дела.

Чернила с запахом считаются особо тонкими, роскошными. Их срок службы сокращён. Как правило, такие чернила будут служить около года — после того, как открыты в первый раз. А без запаха? И без запаха — всего год. Или около того (что правильно и для других чернил, с запахом). Но только в первом случае информация приведена, а во втором — нет. Вот и думай.

Действительные отличия чернил заключаются не в этом. Разница между ними в содержании спирта – он есть или нет — и в содержании других веществ. Спиртосодержащие чернила самые недолговечные. Но зато сохнут моментально. Ты ещё пишешь, а след уже сухой. И это важное преимущество, поскольку у водосодержащих чернил при толстом штрихе запись может сохнуть дольше, чем хочется. За это и платим? Нет, не за это. Я заметил, что у дорогих чернил штрих высыхает медленней, чем у простецких. И в этом содержится главная загадка хороших чернил. Они и сохнут медленней (или, во всяком случае, не быстрей), и расплываются на рыхлой бумаге, и ведут себя примерно так же, что и элементарно доступные чернила — вроде нашей «Радуги». Но стоят при этом очень дорого. Почему?

Ладно — спиртосодержащие чернила. Бог с ними. Другие характеристики тоже имеют значение. Например, содержание органических веществ. Если в чернилах есть органика, они быстро портятся — как тушь. Если в них нет органики, они держатся дольше. Но в дорогих чернилах есть органика — самая незначительная примесь. И чернила эти служат только год. А потом приходят в негодность.

Правда, я не помню флакона, который бы прослужил более года. Чернила такая вещь, что либо после открытия используются, либо не используются и… высыхают. Так что эти претензии большей частью не имеют смысла. Высыхают любые чернила. И портятся любые. И служат год, два и даже три — даже не самые дорогие. Другое дело — стабильность чернил. О, вот где сказываются высокие характеристики чернил! Простая «Радуга» — очень стабильные чернила. Они стабильно неважные и стабильно держат эту марку нестабильности весь срок службы.

Только скажите вы мне — что такое стабильность? В чем она выражается? В том, что у открытого флакона чернил характеристики не портятся и не ухудшаются с течением времени? Так открытый флакон чернил — любых, даже самых нестабильных — в любой момент будет с устойчивыми характеристиками. Только если в эти чернила добавить какой-нибудь ерунды, то они испортятся. Причем — любые. Стабильные или не стабильные. Дорогие и дешевые. Есть у них такая особенность.

Но все же в определенные моменты мы идём в магазин и покупаем бутылку чернил. И пусть это будут дорогие чернила — приобретать к ручке за 1 тысячу долларов чернила за 17 рублей смешно. И здесь не сработает даже самый скаредный ум. Не сработает и — все. Есть в дорогих чернилах какая-то черта, какая-то деталь, что превращает их в дорогой аксессуар для дорогой авторучки. Тем более, если авторучка перьевая и предназначена для индивидуальной работы с текстами.

Допустим, мы купили чернила. Черные, синие или, скажем, зелёные. Надо заправить ручку. Как это сделать? Элементарно. Окунаем наконечник её во флакон с чернилами. И крутим наконечник заправочного механизма. Это если речь идёт о механизмах «Монблан Майстерштюк». Если ручка принадлежит другому производителю, механизм будет другим. Но в любом случае — либо сменные картриджи, либо заполняемый извне корпус. Картриджи универсальны — невозможно даже представить, какими чернилами они заполнены. Ясно, что качественными. Но какими именно, загадка.

Для частного пользования ручкой — если ею приходится писать не так, чтобы много — подойдут именно сменные картриджи. Всегда можно подобрать нужный из них — по цвету, по мягкости чернил, по каким-то иным параметрам. И менять картриджи можно, не используя их до конца. В этом и заключаются преимущества заправки картриджами. А у обычной заправки преимущества в другом. Больший запас, меньший расход денег на заправку, возможность промыть ручку и отложить её на долгое хранение.

Да, кстати, отложить ручку на долгое хранение — изменить её параметры. То есть долго не используемая ручка, если она была уже в пользовании, портится. И восстановить её характеристики возможно не всегда и не в любом случае. Об этом тоже следует помнить. Откладывать ручку нужно только после тщательной промывки и просушки. И даже после этого остаётся подозрение, что ручка не доживёт до следующего использования.

Заполняя ручку чернилами, мы должны помнить ещё об одной детали. Заполнив механизм, мы вынимаем ручку из флакона с чернилами и прокручиваем на несколько оборотов поршень, выдавливая избыток чернил. Это касается только ручек с поршневым механизмом. Ручки с картриджной системой заправки этому повороту не обучены. Им компенсационный поворот ни к чему — поскольку в них нет избыточного давления, и чернила ничем не подгоняются к капилляру, за исключением наклона капиллярного узла. Но это несущественные детали, познать которые суждено лишь владельцу обычной авторучки с поршнем. Это знание либо приходит — вместе с кляксами и пятнами на одежде. Либо не приходит никогда. Дело в том, что кляксы появляются на одежде лишь в одном случае — когда ручка оказывается на высоте в условиях необычного давления, например, в самолете. И это случается не со всеми перьями, а лишь с теми, которые путешествуют с нами. С остальными ручками этого не происходит.

Старинное и современное бюро

Рубрика: (Умные вещи в офисе и дома) | Автор: moderator | Дата: 24-01-2014

Метки: , , , ,

У старинного и современного бюро две разные ипостаси. Современное – живет жизнью обычной принадлежности для письма. А старинное – словно взгляд в далекое прошлое. И это его качество – причина того, что становится такое бюро настоящим домашним центром. Вся жизнь выстраивается вокруг него. И рядом с ним всегда что-то происходит. Такое ретро-бюро занимает одно из главных мест в канцелярской иерархии. Хотя, согласимся, по большому счету, все едино — что старинное, что современное бюро. И оба они сделано для того, чтобы улучшить удобства использования самых простых инструментов — бумаги, книги для записей и самых разных пишущих средств.

Идея современного бюро прямолинейна и проста. Оно создано лишь как средство для письменной работы, не более того. Поэтому у такого бюро лишь одна функция — быть вместилищем всего, что может в работе пригодиться. Большего ждать от современного бюро не следует (иначе это будет вовсе не бюро).

У старинного бюро могут быть усложнения в виде карманов, клапанов, удобных (или не очень удобных) держателей для листов бумаги, характерных инструментов, вроде счётов. Эти карманы и держатели обязательно дополняют бюро. В этом и была задумка конструктора бюро — создать прибор, облегчающий ежедневную жизнь, как ее понимали в прошлом, тогда, когда бюро было создано.

Задача старинного бюро максимально повысить статус его владельца. Подчеркнуть явный престиж обладания таким прибором. Поэтому старинное бюро, на наш взгляд, выглядит несколько вычурным, даже величественным. Работать со старинным бюро всегда приятно — как приятно иметь дело с официальными бумагами, с векселями, с прочими финансовыми документами. Бюро усиливает эффект обращения к бумагам. В этом заключается его основное предназначение.

Какие виды старинных бюро встречаются чаще всего? По исторической перспективе бюро бывает ранним — второй половины XVIII столетия и первой XIX. Оно бывает средним — второй половины XIX века и первой половины XX. И новым — после половины XX столетия (начиная с сороковых-пятидесятых годов). Самым ценным является бюро среднего поколения, когда в быту стали применять стальные перья и чернила. Более ранние бюро были предназначены для работы с гусиными перьями. Более поздние — создавали для работы с машинками для подсчётов (многие из которых уже не существуют).

Кроме того, стоит иметь в виду общий стиль, в котором оформлены бюро. Наиболее спокойный, выдержанный стиль оформления старинного бюро относится к среднему классу, к его наиболее поздним вариантам. То есть бюро начала ХХ столетия будет, судя по всему, наиболее востребовано. Оно же, следует заметить, наиболее подходит к более спокойным вариантам оформления кабинета.

Что касается уровня оплаты за старинное бюро, то здесь возникает простая и мудрая идея. Если у вас столько денег, что можно купить старинную вещицу, то её и… нужно покупать. Если покупка всегда вызывает сожаление, сомнительную идею приобретения старинного бюро лучше отложить. Либо отказаться от него вовсе. Бюро не самая нужная часть кабинета. И без этой роскоши работа хуже не станет. Хотя, спору нет, в роскошных условиях любая бумага выглядит настоящей драгоценностью. По этой причине старинное бюро вещь ценная и нужная — если в вашем хозяйстве на таких вещах не принято экономить.

Теперь несколько слов о современном бюро. В наши дни бюро для бумаг — редкость. Их выпускается мало, да и производятся они редко. Чаще всего, бюро для домашней работы представляет собой небольшой столик с держателем для бумаг и более-менее удобным кляссером для нужных документов. Более функциональны бюро с держателями для форматных бумаг. Ещё более функциональны бюро с нишами для листов от определённых видов бумажных подборок — баз данных или адресных карточек.

Если бюро подбирается под определённую работу, заказывается в мастерской, изготавливающей кабинетную мебель, то могут быть определённые параметры заказа. Речь в этом случае идёт обычно о заказе не одного бюро, а целых комплектов. И в каждый из них может быть включен и стол для письма, и стол для компьютера, и стеллажи для разного вида бумаг, и много чего ещё, необходимого и важного в работе. Но это уже другая история. Мы говорим о заказе либо одного уникального комплекта, либо о формировании бюро из отдельных узлов.

В большинстве случаев, бюро подбирается так, чтобы оно годилось для разного вида работ. Чтобы на столе можно было разложить последовательность карточек для баз данных, листов для описаний, постеров или проектов для печати определённых форм. Каждому проекту должно хватит места. А если проектов не предвидится, то и места для них должно быть меньше. Но в любом случае проект не должен занимать места больше, чем предусмотрено пространством бюро.

Покупка бюро — современного или старинного — это, прежде всего, обустройство постоянного места для бумаг и бумажной работы. Поэтому приобретение бюро — это не дань моде или какому-то веянию. Это стремление упорядочить свою работу, усовершенствовать её, добиться от неё повышенной отдачи. И бюро в этом смысле будет хорошим заделом. Если уж решили не экономить на основной работе, значит, не экономим. И действуем так, как решили изначально. Покупаем бюро и устраиваем свою работу в такой степени, чтобы добиться желаемого уровня.

Отдельно стоит поговорить об обустройстве рабочего места. Современное бюро покупают не только для того, чтобы украсить свой кабинет. Поэтому его обустройство должно включать в себя все нюансы — освещение, воздух и расположение бумаг. То есть все, что так или иначе должно располагаться в рабочей зоне, должно быть спланировано и учтено.

Первое — освещение. Достаточно яркое, но без особых зон с ослепительным светом. То есть ничего не должно быть на рабочем месте освещено слишком броско. Ничего не должно отвлекать внимание от работы — в том числе и световыми пятнами.

Второе — воздушная среда. Воздух должен постоянно обращаться. В зоне работы следует предусмотреть активную вентиляцию и в то же время комфортную температуру. Это несложно, но требует определённой коррекции.

И третье — расположение бумаг, та самая рабочая среда, ради которой и приобретается бюро. Виды работ, форматы бумаг, освещение нужных рабочих участков — все это должно быть сбалансировано, все располагаться в зоне простого и удобного доступа.

Ну, а творческий настрой работы определяется, конечно, не приобретением бюро. Здесь работают другие средства. И есть надежда, что с бюро или без него, но процесс письма будет приносить только радость.

От руки или на клавиатуре?

Рубрика: (Человек пишущий) | Автор: moderator | Дата: 10-12-2012

Метки: , ,

Знакомая история — садится человек за стол, берет авторучку, лист бумаги. Собирается записать важную мысль. И вдруг понимает, что рука совсем не пишет. И вместо стройного ряда букв на бумаге остаются беспомощные каракули.

Неужели я за эти несколько лет, что работаю на компьютере, разучился писать от руки? Нет, не разучился. Но привычка утеряна. И рука устает ужасно. И вид написанного на бумаге сильно не радует. Как курица лапой.

В чем здесь дело? В элементарной «растренировке», утрате устойчивого навыка письма. Что делали наши первые учителя в начальных классах школы? Они прививали нам эти навыки письма и закрепляли их. То есть, по сути, тренировали наши руки и мышление. Индивидуальный почерк вырабатывается годами. И не утрачивается в течение жизни. Но после длительной паузы теряется твердость руки и, как следствие, скорость письма.

Опасна ли эта дисквалификация? А чем, собственно, она может быть опасна? Да, неприятно, что твой почерк снова напоминает тот, который был у тебя в детстве. Огорчительно, что ты сам с трудом можешь прочитать то, что написал. Но эти изменений обратимы. Начнешь писать от руки, и очень скоро навыки восстанавливаются. Ничего страшного.

С машинописью ситуация точно такая же. Если долго не печатать на клавиатуре, навык быстрого безошибочного письма легко теряется. Но и восстанавливается тоже без особых проблем.

Впрочем, с печатью на клавиатуре дело обстоит чуть сложней. Дело в том, что ручки, карандаши, любые инструменты для письма отличаются друг от друга незначительно. В любом случае это будет палочка с красящим наконечником — объемная или тонкая, легкая или тяжелая. Но — всего лишь палочка.

А клавиатуры разнятся очень существенно. Клавиатура портативной механической пишущей машинки и ноутбука только выглядят похоже. На деле это абсолютно разные устройства ввода, работать с которыми приходится по-разному. По клавишам пишущей машинки наносят удары пальцами, на клавиши ноутбука лишь нажимают. Или наносят такие же удары, но не прилагая силу, поскольку требуется лишь на короткое время замкнуть электрические контакты, а вовсе не привести в движение литерный рычаг машинки. Совершенно разные действия. И ощущения от работы тоже разные.

Машинки, конечно, давно вышли из обращения и вряд ли когда-нибудь вернуться. Но и компьютерные клавиатуры отличаются друг от друга не меньше, чем от клавиатуры машинки. И размерами контактных площадок клавиш, и длиной хода, и расположением (раскладкой), и прочими характеристиками (например, наклоном панели с клавишами, толщиной корпуса клавиатуры, акустическими параметрами срабатывания клавиш и так далее).

Получается, что нам при работе на компьютерах приходится иметь дело с разными клавиатурами. И приобретенный навык скоростной десятипальцевой печати подвергается постоянным изменениям. Привыкаем к одной клавиатуре, потом — к другой, далее — к третьей, затем возвращаемся к первой. Руки эти перемены запоминают, адаптация занимает какие-то минуты, но все же проблема остается. Разве нет?

Что же делать с утратой навыка письма от руки? Не огорчаться и поступить самым очевидным образом. То есть вернуть себе привычку писать от руки, даже если в этом нет реальной необходимости.

Я не просто так пропагандирую ведение личного дневника. В наше время, когда люди перестали писать письма на бумаге и все виды письменных работ выполняют на компьютере, потребность в регулярной рукописной работе чрезвычайно снижена. Дневник способен стать тем мотиватором, который вернет нам вкус к письму от руки.

Зачем это нужно? Чтобы не испытывать каких-либо трудностей в моменты, когда под рукой нет компьютера. Но это так, мелочь. Главное не в этом. Главное — вернуть себе забытое удовольствие писать пером по бумаге. А это, действительно, удовольствие.

Во время печати мы испытываем совершенно иные ощущения. Ничего особенно приятного — руки суетливо порхают над клавиатурой, пальцы касаются клавиш в определенной последовательности, которую мы (умеющие печатать со скоростью мысли) даже не успеваем осознать. Клавиатура в данном случае лишь инструмент ввода текстовой информации и управления компьютером.

Взаимоотношения с авторучкой сложней. Это целый комплекс движений, продолжающих нашу мысль. Мы же, по сути, и не пишем вовсе. Мы зарисовываем свои мысли, используя алфавит — графический эквивалент звуков человеческой речи. Это действо можно сравнить с… танцем. Ну да, с танцем руки над листом бумаги. И как всякий танец, он сугубо индивидуален. Характерные особенности рукописного штриха и отражает такое понятие как почерк.

И печать, и рукописная работа чреваты физическими неприятностями. Все знают, что такое «туннельный синдром» — болевые ощущения в запястьях после длительной печати на компьютерной клавиатуре. В рукописной работе условным эквивалентом этого синдрома можно считать «писчий спазм». На самом деле не особенно распространенные недуги (за проявление «туннельного синдрома» пользователи компьютеров часто принимают элементарную усталость рук). И того, и другого можно избежать.

В случае с клавиатурой устранить угрозу проявления «туннельного синдрома» совсем несложно — достаточно время от времени, когда чувствуете усталость рук, перейти на иную технику набора. То есть печатать не десятипальцевым, а более примитивным двухпальцевым методом. Вы же когда-то с этого начинали? Как только руки отдохнут (а это произойдет за счет более активного движения запястий), они сами перейдут на привычную десятипальцевую печать.

С письмом от руки тоже достаточно просто. Затекает рука, устают пальцы — надо немного отдохнуть, размять кисти. А почему вы так устаете? Может, писать приходится на узком листочке толстенькой записной книжки? Подложите под руку книжный томик, чтобы выровнять поверхности. Вспомните забытые уроки красивого письма. Пишите без сильного нажима, не сдавливайте ручку до белых костяшек. Пусть перо легко и свободно бежит по бумаге. Это, к слову, полезно и вашему почерку. Свобода всегда творит чудеса — даже в таком простом деле, как рукописное письмо.

Бояться утраты навыка рукописной работы не стоит. Так уж складывается, что нам больше приходится иметь дело с компьютером, чем с бумагой и пером. Другое дело, что и дети наши должны уметь писать красиво.

Впрочем, не в красоте дело. Ручку и бумагу нужно любить. И получать удовольствие от этой работы. А этому приходится учиться. Иногда — всю жизнь.

Преимущество письма от руки заключается еще и в том, что на бумаге остается все, в том числе описки и ошибки. На компьютере мы их затираем, оставляя чистый выверенный текст. А в записной книжке, в тетради, на листе бумаги остается все. Вроде подробного протокола хода нашей мысли. Сохраняется каждый нюанс, каждый поворот. По-моему, любопытная штука. Во всяком случае, раньше я об этом не задумывался.

 
По всем вопросам, связанным с работой сайта, обращайтесь по адресу: webmaster@elcode.ru