(495) 234-36-61
На главную страницу блога Почта

Блог «Умные мелочи»

Говорящая ворона

Рубрика: (Хобби, семья, здоровье) | Автор: moderator | Дата: 25-06-2014

Метки: , , , , ,

Мы идём на прогулку. Сначала надо идти налево, потом прямо. И — далее по тропинке, не особенно заморачиваясь её поворотами. Идём втроём. Я, моя спутница жена и яркая, в боевой раскраске, ворона. Точнее — ворон, поскольку он черный и очень умный.

Первой заговаривает жена. Она долго рассказывает о каком-то мальчике из своей прошлой жизни. Я внимательно слушаю. Слушает и ворона (или ворон, это не имеет значения, поскольку мы зовём её вороной). Она сидит на моём плече и покачивается. Ей лень летать. Ей не хочется говорить. Она просто сидит и слушает.

Когда рассказ жены подходит к концу, вступаю я. Тоже что-то не особенно значительное. Кажется рассказ о какой-то истории, приключившейся со мною много лет назад. И, как обычно, без конца. Я забываю о том, с чего начал. И в конце бестолково умолкаю.

Потом наступает очередь вороны. Она смотрит на меня и говорит — «кар». И участливо умолкает, поскольку осознаёт, что мы её речи не понимаем. Потом ещё раз — «кар». Проверка — понимаем ли на этот раз. Нет, не понимаем. Ну, и ладно. Хватит на сегодня.

Это продолжается несколько дней. Потом вороне надоедают наши походы. И она улетает. Но спустя некоторое время возвращается. И снова говорит — «кар». И смотрит, не добавилось ли в наши головы понимания её рассказов. Не добавилось? Она улетает. И прилетает снова — когда по её мнению в наших головах должно просветлеть. Но не светлеет. И ворона разочарованно улетает.

Она улетает, а я начинаю думать. Что удерживает ворону (или ворона) возле нас? И почему она не чувствует опасности, исходящей от людей? От всех же людей что-то, да исходит? И какого понимания она от нас ждёт? И ждёт ли, либо это ожидание — плод моих фантазий?

Размышлений оказывается много — гораздо больше, чем можно подумать. Честно говоря, нас поразило твердое убеждение вороны (или ворона) в том, что мы достаточно безопасны. Эта ворона (в смысле — этот ворон)  просто прилетела и начала с нами общаться. То есть мы думаем, что просто. А на самом деле что-то произошло необычное. Мы стали похожими на ворон. Или наоборот, ворона стала похожа на… людей.

Каким-то образом она выделила нас среди множества особей, живущих рядом с нею. И наделила нас пониманием своей немудрёной речи. Ворона-то, оказывается, говорит. И говорит вполне вразумительно. Но мы не понимаем её речей. Мы просто внимательно вслушиваемся, ищем смысл и… не понимаем. Вот ведь незадача.

Таких житейских ситуаций у нас раньше не было. Нас не выделяли вороны, чтобы что-то рассказать. И не сближались — поскольку мы даже по неосторожности могли что-то такое выкинуть. Почему же это произошло именно сегодня? Да кто его знает. Возможно, мы слегка постарели. Возможно, стали лучше понимать животных. Или нам кажется, что стали лучше их понимать. Во всяком случае, нам кажется, что понимаем, но на деле оказывается, что ничего подобного. Что это понимание лишь иллюзия, лишь мечта о том, что мы что-то понимаем.

Во всяком случае, мы пока живем в этом немом мирке, когда элементарные слова проходят мимо. И смысл-то этих слов, возможно, вполне понятен любому живому существу. А мы ждём от животного какого-то глубокого смысла. А там — живу, не парюсь и вас к тому же призываю. Или ещё проще — просто пою. И — точка.

Но нам кажется, что в песне вороны есть смысл. И он достаточно глубок — поскольку птица смотрит на нас немигающим взглядом. И во взгляде этом должно быть полно идей.

Впрочем, возможна и другая история. Возможно, птица просто привыкла к тому, что мы ежедневно гуляем по парку. Привыкла и прилетела. И стала гулять вместе с нами. Понемногу, потихоньку. А там, глядишь, и всё выстроилось. И нам сейчас кажется, что в словах птицы есть какой-то смысл. А она просто щебечет. И ничего от своего щебетания не ждёт.

Возможно и то, и другое. Мы не избалованы вниманием птиц — как не избалованы вниманием других зверей. Давно вроде бы пора обзавестись своей животиной. Но мы не можем. Не можем побороть себя. Обзавестись животным — это значит, что мы берем на себя ответственность за его содержание. А какая может быть ответственность, когда мы не знаем, что с нами будет с самими? И сколько нам остаётся ещё жить?

Это всё отговорки. Жить нам ещё (надеюсь) долго. Во всяком случае, дольше, чем любому животному. Кошка или собака проживут намного меньше. И будут всю жизнь счастливы — потому что мы уже знаем, каково быть несчастными. Нет, отныне только так — живёшь и ждёшь от жизни только счастья. А несчастье придёт само, если ему будет суждено.

Возможно, эта ворона и есть то существо, которое… Нет, не оно. Точно говорю — не оно. Сегодня этой вороны нет. И вчера не было. И позавчера. Она будет… завтра? Может быть. Но уверенности в этом нет никакой. И прилетает она ненадолго. Мы уходим — птица улетает. Или пасет всех, кто гуляет по парку. И общается со всеми. Кто-то, возможно, её и понимает. Здесь к воронам отношение лучше, чем у нас. Здесь они такие же участники общения, как, скажем, собаки и кошки.

Ворону кто-то понимает, но она, тем не менее, прилетает к нам. И добивается нашего понимания, хотя чьё-то понимание ей, возможно, дороже. Мы не знаем ничего. Совершенно ничего.

Ладно, давайте всё по порядку. Нет никакой вороны. Нет и не было. Мы с женой остаёмся одни. Мы ждём обычного интереса со стороны животных — точно такого же, какой проявляем и мы к ним. Этот интерес должен проявиться обязательно. Мы верим в это. Мы этого ждём.

Находясь в надежде, что что-то изменится, мы проводим свои дни в поисках. Мы ждём этих встреч. Мы их представляем. И говорим об этом достаточно часто, чтобы думать об этих встречах.

Рано или поздно что-то такое непременно произойдёт. И мы будем гулять втроём. Вокруг нас образуется целое облако участия. Нас будут любить. И мы будем любить — как никого ещё не любили, ни до, ни после. Это — мечта, пока неосуществимая. Но дайте срок, дайте срок… И всё непременно получится. Обязательно получится. Если сильно захотеть.

Мы снова идём гулять. И я говорю жене — ты подумай, мы её до сих пор не понимаем. И жена со мною соглашается, хотя никакой вороны и нет. Она согласна со мною, потому что сама мечтает об этом. И мы идём по парковой дорожке. И нам хорошо, потому что втроём жить намного лучше, чем вдвоём. А нас уже не двое. Нас трое. Я, моя, повторяю, жена. И мечта о птице, которая с нами заговорит. Непременно заговорит, я в это верю.

Ну, а пока этого не произошло, жена рассказывает мне о каком-то мальчике. И я внимательно её слушаю. А потом начинаю свой рассказ я. И на этот раз продвигаюсь дальше, чем обычно. Но всё же теряю нить разговора и стыдливо умолкаю.

Мы молчим. Мы просто идём. Мы думаем о ней.

Старые и новые игрушки

Рубрика: (Я среди людей и люди вокруг меня) | Автор: moderator | Дата: 23-08-2013

Метки: , , , ,

Говорят, что игрушки малолетних мальчишек и взрослых мужчин различаются лишь ценой. В этой шутке лишь доля шутки. Так оно, в принципе, и есть. Если, конечно, у нас ещё остаётся желание играть…

На самом деле это очень большая проблема. С возрастом мир вокруг нас тускнеет. Уходит то провоцирующее жизнь любопытство, которое я называю «кураж». Мы становимся статичными. Пропадает желание путешествовать. Проходит интерес к приключениям. Это состояние именуется старостью. Да, это она и есть — серая, унылая пора, когда уже ничего не хочется.

Между тем, дело в регулярных тренировках. Это не ахти какая истина. Всем же известно — чтобы сохранить тонус мышц до глубоких седин, нужно тренироваться. То есть — заниматься физкультурой (о спорте говорить не будем, это отдельная тема). То же самое происходит и с нашими желаниями. Чтобы чего-то хотеть, желания нужно воспитывать. То есть заниматься культивированием того самого «куража», без которого жизнь не в радость.

Стоит лишь вспомнить детство. Оно у каждого своё. У одного — благополучное и защищённое. У другого — голодное и одинокое. Но в любом случае — это детство, пора, когда мы познавали мир.

В детстве нам хотелось очень многого. Побывать в неведомых странах. Возможно, разбогатеть (чтобы, к примеру, помочь родителям избавиться от нужды). Стать профессионалом и даже чемпионом в какой-нибудь важной области (вроде поиска сокровищ или опасных путешествий). Обрести уважение людей или (ладно, пусть будет так) славу.

Но это желания глобальные, труднодостижимые. Были же и мечты попроще. От самых примитивных — выпить газировки с сиропом или съесть вафельный стаканчик пломбиру, до вполне себе солидных — заполучить металлический автомобиль с витрины магазина игрушек или хотя бы папину авторучку с золотым пером. При этом наших грёз своим пыльным крылом не касались соображения практичности. Зачем мне папина авторучка? Объяснение только одно и не вполне убедительное — так красивая же…

Наше детство, вообще, не отличалось практичностью. Я говорю о поколении «шестидесятников» — людей, родившихся либо в самом конце пятидесятых годов прошлого века, либо в начале шестидесятых. То есть о тех, кому сейчас слегка за пятьдесят.

Мы все были мечтателями, поскольку хороших вещей в нашем детстве явно не хватало. Не хватало совершенных игрушек. Не хватало удобной и красивой одежды. Чтобы увлечься, скажем, фотографией, нам нужно было заполучить фотоаппарат. Но даже простенькая пятнадцатирублёвая «Смена» вместе с пленками, растворами и увеличителем проделывала в семейном бюджете серьёзную брешь. Оставалось лишь грезить фотографией и читать о ней в книжках. (Я помню название одной из них — «Юный фотолюбитель». Помню и фамилию автора — Бунимович. Изумительные были книги).

Тем не менее, когда мы вставали на ноги, то с одной из первых в жизни зарплат покупали фотоаппарат. И не грошовую «Смену», а вполне серьёзную камеру «Зоркий» — за, помнится, 49 советских рублей.

Потом, повзрослев, мы с тоской вспоминали те простенькие игрушки, которые нам дарили взрослые. Например, жестяной, гремучий, как старое корыто, самосвал. У этой машины поднимался кузов. И сама она, когда её тянули за верёвочку, угрожающе гремела металлическими деталями. Этим самосвалом играли все дети нашего дома — даже девчонки.

А ещё у нас были чудовищного вида деревянные винтовки. Их мы делали сами — из черенков лопат и сосновых досок. И то, и другое было украдено в дворницкой. Впрочем, в нашем северном городке никогда не было дворников. Поэтому и дворницкие назывались так лишь условно. Это были дырявые покосившиеся сараи, в которых служащие ЖЭКа держали метлы. По весне эти мётлы вручались жильцам многоквартирных домов, в которых мы жили. И начинался субботник…

А потом мы повзрослели настолько, что обзавелись собственными семьями. Нарожали детей. И зарабатывать стали так хорошо, что накупили себе автомобилей и понастроили дач. Стоимость игрушек, действительно, сильно возросла. Перевалив за тридцать лет, мы стали посматривать на импортные автомобили. Родные «Жигули» уже не вызывали былого интереса. Нам хотелось «заграничную тачку». А эта штука стоила примерно столько же, сколько мы могли заработать за восемьсот лет напряжённого труда.

Но каким-то образом реализовались и эти безумные мечты. У нас появились дорогие автомобили, загородные дома и возможность путешествовать по миру. Нет, не у всех. Даже далеко не у всех. Но мечтать об этом мы можем без каких бы то ни было ограничений.

И вот наступает время, когда ничего не хочется. Когда соображения практичности берут верх. И мы всерьёз начинаем рассуждать, что отечественный автомобиль мало чем отличается от немецкого, поскольку и тот, и другой перемещаются из пункта А в пункт Б примерно с одной скоростью. Нам шашечки или ехать? Если ехать, то нечего мечтать, о чём попало.

Дальше — больше. А зачем нам машина вообще? Что мы, сумасшедшие тратить такие деньги непонятно на что? Есть такси. Общественный транспорт, наконец. И нам никуда ездить, в общем-то, и не нужно. Сиди себе дома. Добирайся до дачи электричкой. Сажай картошку и дыши свежим воздухом. Какой тебе автомобиль, парень? Лучше бы курить бросил.

Это, действительно, старость. Вот она — за тем поворотом. Я чувствую её дыхание. Я боюсь её приближения. Почему боюсь? Я не знаю.

Я, действительно, не знаю, какие сюрпризы принесёт пора увядания. Но я точно не хочу терять интереса к жизни. Слишком много любопытного уже прошло мимо меня. Я не хочу упустить тех возможностей, которые у меня остались.

Вы сами в курсе, чем отличается старость от молодости — потухшим взглядом. И это худшее, что с нами может случиться. Утрата интереса к жизни — того самого «куража».

Я хожу в бутики Montblanc, хотя мне давно уже не приходится мечтать о роскошных ручках этой компании. Хорошие ручки у меня уже есть. Но я всё любуюсь и любуюсь перьями «писательской» серии. Представляю, как в мою руку ляжет «Марк Твен». И как здорово будет писать «Джонатаном Свифтом». Когда-нибудь я эти роскошные ручки приобрету — тем более что стоят они не так уж и много.

Я оглядываюсь на витрины мотомагазина, за которыми мерцают никелированными боками огромные «Харлеи». Я знаю, что мне не оседлать ни одного из этих монстров. И не потому, что эти мотоциклы для меня слишком дороги (а они, действительно, слишком дороги). По другой причине — у меня уже не хватает здоровья, чтобы справиться с любым из этих чудовищ. Но я смотрю и смотрю на легендарные мотоциклы. И, о горе мне, мечтаю…

Мы знаем, что человек умирает несколько раз. В первый раз — когда теряет стремление любить. Во второй — когда  вынужден отойти по старости от дел.

Но человек умирает ещё один раз — вместе со своими желаниями. Так вот, это и есть самая тягостная, самая пугающая стадия жизни. Иногда она настигает людей в совсем юном возрасте. И тогда мы говорим о юношах со стариковскими глазами.

Пусть вас никогда не постигнет эта участь. Живите вечно.

Генрих Шлиман — зарождение мечты

Рубрика: (Истории успеха) | Автор: moderator | Дата: 16-07-2013

Метки: , , ,

Эта история началась 6 января 1822 года в городке Нойбуков, что находился в Мекленбург-Шверийском герцогстве, в Германии. В этот день в семье местного пастора Эрнста Шлимана и его супруги Луизы родился первенец – мальчик, которого назвали Иоганн Людвиг Генрих Юлий. Или просто — Генрих.

Следует заметить, что семейство было небогатым – в маленьком Нойбукове приход совсем небольшой. А пастор Шлиман к тому же был не на очень хорошем счету. Спустя год после рождения Генриха он получил новое место, причём, с понижением – отправился с семейством в Анкерсхаген, в крохотную деревушку с населением в несколько десятков человек (сегодня в этом населённом пункте, носящем статус коммуны, проживает чуть больше шести с половиной сотен немцев). Приход стал ещё меньше, жить стало трудней. А семья Шлиманов тем временем разрасталась. После Генриха на свет появились ещё двое сыновей — Людвиг и Пауль. Все погодки.

Эрнст Шлиман

В Анкерсхагене Эрнсту Шлиману выделили дом рядом с церковью. А чуть поодаль, отдельно от деревенских домиков, стоял полуразвалившийся средневековый замок, у которого не было хозяина. Поговаривали, что когда-то этот замок принадлежал лихому человеку – рыцарю, промышлявшему разбоем. Подросшие сыновья пастора Шлимана бегали на развалины, чтобы посмотреть – не проросла ли из могилы рыцаря его… нога. Эти жутковатые мальчишечьи фантазии отразились, надо полагать, на характере братьев. Все они выросли большими фантазёрами, людьми предприимчивыми, авантюрного склада. К тому же ни один из них не получил нормального образования. У Генриха, которому и суждено было стать самым известным в мире археологом-любителем, за плечами было лишь реальное училище.

Грамоте сыновей учила матушка Луиза и, по мере сил, отец. Школы в Анкерсхагене не было, даже начальной. И если Луиза заставляла детей читать и писать, то отец лишь пересказывал им некогда прочитанные самим книги. Но именно эти рассказы Генрих Шлиман всю жизнь и вспоминал.

Заброшенный рыцарский замок был не единственным загадочным местом в крошечной мекленбуржской деревушке. Тот дом, в котором жила семья пастора Шлимана, славился тем, что в нём обитало… привидение. И Генрих мог поклясться, что лично его видел – бестелесного священника, который когда-то много лет назад служил в этом приходе и был убит неизвестными, возможно, тем самым злодеем-рыцарем. А в церкви, в крипте, стояла золотая колыбель, в который когда-то спал сын несчастного священника.

Эти сказки будоражили воображение мальчишек. Однажды Генрих пристал к отцу с «глупыми расспросами» — мол, почему бы ему, пастору Шлиману, ни попробовать раскопать замок, чтобы найти там клад. Или ни поискать в церкви золотую колыбель, которую, наверняка, можно продать и на этом разбогатеть. Папаша Эрнст от приставаний старшего сына отмахнулся. Тогда Генрих подбил младших братьев на самостоятельные поиски. И они едва ни изуродовали церковку, принявшись лопатами курочить пол. Подоспевший отец всыпал Генриху по первое число. Досталось и младшим – чтобы поменьше слушали выдумки Генриха.

Больше всего маленький Генрих любил, когда отец пересказывал мифы Древней Греции – с красочными подробностями и придуманными самим отцом деталями. В 1829 году, заметив, что у старшего сына просыпается нешуточный интерес к истории, Эрнст Шлиман подарил ему книгу, которая стала любимой книжкой Генриха на многие годы. Это была «Всемирная история для детей» с иллюстрациями Георга Людвига Йеррерса.

Книга произвела на семилетнего мальчика ошеломляющее впечатление. Он впервые в жизни прочитал про Трою – в книге излагалась сюжетная часть бессмертной гомеровской «Илиады». Тогда, в детстве, за исторической книжкой родилась мечта раскопать, найти легендарную Трою, стены которой должны были сохраниться в земле.

Прошло совсем немного времени, и Генрих попросил отца найти ему немецкий перевод «Илиады» и «Одиссеи» Гомера. Эта книга стала любимой на всю жизнь. А повзрослев, Генрих Шлиман специально выучил древнегреческий язык, чтобы прочесть поэмы Гомера в оригинале.

В 1831 году в семье Шлиманов случилось большое горе — умерла матушка Луиза. Отец после смерти жены ударился во все тяжкие. Не выдержав положенного срока, менее чем через год после смерти жены, Эрнст Шлиман женился вторично, растеряв и без того немногочисленную паству. Затем в его приходе обнаружили растрату. Пастор проворовался. Генриху всё это ужасно не нравилось. И однажды он не сдержался и нагрубил юной мачехе. В наказание его изгнали из семьи — отправив в Шверин, к брату отца.

В Шверине Генрих, никогда не учившийся до той поры в школе, был взят под опеку учителем латыни Карлом Андрессом. В сентябре 1832 года после того, как Андресс написан Эрнсту Шлиману письмо с настойчивой рекомендацией дать сыну образование, Генрих поступил в гимназию. Но мальчик проучился лишь три месяца. Под Рождество 1832 года гимназию пришлось оставить. Причина была снова в папеньке – разжалованный в «простого католика» бывший пастор Эрнст Шлиман угодил за растрату под суд. И деньги, которые были отложены на оплату обучения старшего сына, были потрачены на улаживание скандала. В результате папаша Шлиман остался на свободе, погасив растрату, а его старший сын Генрих был переведён в реальное училище, за обучение в котором не нужно было платить.

Это училище давало своим воспитанникам незаконченное высшее образование и познания в области делопроизводства, выпуская приказчиков, канцелярских работников, писарей. Об изучении истории и языков речи, конечно, не шло. Это была школа для бедных разночинцев.

Почти четыре года (он поступил в реальное училище посреди учебного года – помог старый учитель Карл Андресс, иначе Генрих потерял бы ещё год) юный Шлиман учился среди таких же выходцев из не самых благополучных семей мелких торговцев, ремесленников, более или менее зажиточных рабочих. Учёба была не особенно интересной, но весьма полезной. В эти годы Шлиман получил знания в области математики, географии, литературы – не самые исчерпывающие, лишь необходимый минимум, но и это было больше, чем ничего.

В июне 1836 года Генрих закончил реальное училище и ненадолго, как он полагал, приехал в Анкерсхаген, чтобы повидаться с отцом. Но здесь, в Фюрстенберге, Генриху Шлиману предстояло прожить 5 лет своей жизни. Согласно договорённости, Генриха взял на работу хозяин бакалейной лавки. Начав с помощника, Шлиман дослужился до управляющего. Вроде бы неплохая карьера для совсем ещё молодого человека. Да, только лавка была крошечной – одна комнатка, в которой трём покупателям уже тесно. И ежедневная рутина – пекарня, прилавок, свежие булочки к завтраку, ароматные караваи мягкого хлеба, сахар, чай… Как он со своей кипучей энергией ни сошёл с ума от этой унылой работы?

Осенью 1841 года Генрих попросил у хозяина расчёт. И отправился в Гамбург – пешком, потому что на дорогу у него попросту не хватило денег.

Он добирался до Гамбурга больше месяца. Где шёл пешком, где его подвозили на попутных повозках. Ночевал на хуторах. Зарабатывал, нанимаясь на подённую работу к фермерам. А когда всё же добрался до места, то отправился в порт, чтобы наняться на судно.

Генрих абсолютно ничего не умел – устроиться матросом у него не было ни единого шанса. Но его всё-таки взяли – великовозрастным (Шлиману было уже 19 лет) юнгой на шхуну «Доротея», отправлявшуюся в Венесуэлу за каким-то коммерческим грузом.

Отплытие было назначено на 28 ноября 1841 года. В запасе у Генриха было всего несколько дней. А он даже не знал, как переносит морскую качку, страдает ли от морской болезни. И всё его имущество умещалось в потёртом саквояже, купленном здесь же в Гамбурге на небольшие подъёмные, выплаченные ему хозяином судна.

Всё плавание на «Доротее» заняло около шести или восьми часов. Едва шхуна вышла из гавани Гамбурга, как разразилась буря. Судёнышко мотало по морю, как щепку. Генрих, спрятавшийся в каюте, решил, что пришёл его смертный час.

Шхуна затонула близ берегов Голландии. Слава богу, никто не погиб. Измученных моряков доставили в госпиталь Амстердама, где обогрели – пострадавшие сильно замёрзли в ледяной воде – подлечили и даже помогли деньгами. Консульство Пруссии в Амстердаме помогло Шлиману устроиться на работу в торговую компанию – узнав, что у мальчишки за душой нет ни гроша.

 

Мечта детства

Рубрика: (Я среди людей и люди вокруг меня) | Автор: moderator | Дата: 23-04-2013

Метки: , ,

О чем вы мечтали в детстве? Чем грезили, читая книжки? Кем мечтали стать во взрослой жизни? И главное — какие мечты сбылись, а какие так и остались в детстве?

Я задаю эти вопросы (на которые не получу ответа) по той причине, что сам недавно задумался над ними. В статье именитого журналиста, что попалась мне на глаза, вычитал о детских мечтах. Мол, ни один миллионер в детстве не мечтал завладеть несметными богатствами, построить загородный замок и приобрести в личную собственность вертолёт. Почему? Потому что в детстве мечтают о другом. Например, стать путешественником. Или управлять самолётом. Или открыть неведомый континент. Приземлённым целям в нашем детстве места нет. Если это, конечно, нормальное детство нормального ребёнка.

Меня эта простая истина поразила. Принялся копаться в собственных воспоминаниях. И пришёл к очевидному выводу — успеха добиваются именно те люди, которые сохраняют верность детской мечте. Именно они обретают ту гармонию, к которой мы все стремимся. Я имею в виду баланс между мечтой и реальностью. Разве нет?

Героем моего детства был Руаль Амундсен. В возрасте 9 лет я сбежал из дома, чтобы дойти до Северного полюса. Мы жили на Крайнем Севере, в небольшом шахтёрском городе. По карте до Северного полюса было рукой подать. Я решил, что мне понадобится около месяца пути. Заготовил бутербродов с колбасой. Натянул на себя три пары штанов с начёсом. Захватил вязаные рукавички и шапку-ушанку.

Мой поход к полюсу закончился через три часа после начала. Дворами я добрёл до нашего клуба (дома культуры, который использовался в качестве кинотеатра). Съел бутерброды. Замерз. Мороз стоял градусов под тридцать. Дело-то было в самое глухозимье. Около часа я топтался на месте. Над головой полыхало северное сияние. Я решил, что это хороший знак. И если я сейчас вернусь домой, то мне почти ничего не будет. Я не ошибся. Мне почти ничего не было. Просто меня впервые в жизни отходили ремнём.

Обратный путь с полюса домой оказался короче, чем я думал. Я шёл, уже не таясь. Правой рукой прижимал опустевшую балетку — крошечный чемоданчик, который я использовал вместо рюкзака. В балетке гремел замерзший апельсин. Я рассчитывал угостить им туземцев, обитавших в полярных широтах. Я был уверен, что возле полюса кто-то живёт. Либо чукчи, либо какие-нибудь полярники.

В голове была полная каша. Я пребывал в унынии. Конечно, мне ничего не будет. Только отец ужасно разозлится. А мама будет по своему обыкновению заливаться горькими слезами.

Однако слезами залились оба мои родителя. Они пришли с работы. И увидели на столе большое письмо, в котором я сообщал о своем решении ещё раз открыть Северный полюс — в честь Руаля Амундсена. А на улице — дикий мороз. И совершенно непонятно, где меня искать.

После истеричных объятий и поцелуев (живой, господи!), с меня сняли штаны. И выдрали по первое число. Я старался не орать — памятуя о мужественном поведении Амундсена. Он-то никогда не кричал, даже когда замерзал на пути к Южному полюсу.

Прошло очень много лет. Собственно, вся жизнь. Я разыскал старую книжку Центкевичей. Ту самую, об Амундсене, которую отец в сердцах вынес на свалку, а мама незаметно для него сбегала по морозу на улицу и спасла дорогую моему сердцу книгу.

Перечитав историю жизни первооткрывателя Южного полюса, я засел за собственный вариант его судьбы. И написал совсем небольшую биографическую книжку о Руале Амундсене.

Сейчас вот думаю — разве я мечтал когда-нибудь написать эту книгу? Нет. Я хотел стать полярником. И это была не единственная мечта детства. Прежде неё появилась мечта стать пилотом самолёта. У этой мечты тоже есть своя история.

Однажды, когда мне было шесть лет, родители решили съездить в отпуск к давним друзьям. Так мы оказались в городе Бендеры — у Григория Мироновича и его супруги тёти Лизы. В семье подрастала дочь Люба, которая была на год младше меня.

От дяди Гриши (на самом деле он годился мне в деды или даже в прадеды, он был почти ровесником двадцатого века) я получил в подарок книжку Анатолия Маркуши. Название в памяти не сохранилось. Но в книге шла речь о самолётах. И была роскошная иллюстрация — панель приборов пилота пассажирского самолёта. Огромное количество стрелок, лампочек, переключателей. Я прочитал эту книгу за один вечер. И тут же захотел стать лётчиком.

На следующий день я соорудил собственный самолёт. Для этого я использовал пианино, на котором предполагалось обучать музыке Любу. На пианино я водрузил все часы, которые нашёл в доме Григория Мироновича. Это были навигационные приборы моего самолёта. В качестве штурвала я использовал круглый стульчик с вращающимся винтовым сиденьем.

О, что это был за самолёт… Я самозабвенно крутил штурвал, натужно гудел, изображая шум турбин. Я подавал отрывистые команды. Мол, «вираж направо, курс один-пятнадцать». Или — «снижение, идём на второй эшелон». Что означают эти слова, я не знал. Но где-то в книжке Маркуши (светлая память этому удивительному человеку!) что-то такое было написано.

А потом в процесс полёта вмешался дядя Гриша. Он заявил, что мой самолёт потерпел временное крушение. Что время обеденное. И после обеда я смогу выйти из затяжного пике и продолжить прерванный полёт.

Летчиком я мечтал стать ровно до того момента, пока на глаза не попалась книга Центкевичей — о Руале Амундсене. После заката этой мечты я увлёкся ботаникой. Потом — зоологией. Позже — химией. Я хотел быть трактористом (!), капитаном дальнего плавания, таксистом. Некоторые мечты обрывались в самом начале, не успев толком оформиться. Например, капитаном я расхотел быть после того, как перенёс приступ морской болезни на маршруте «Геленджик-Сочи». Меня дико укачало на борту быстроходного корабля на подводных крыльях. В Сочи я прибыл совершенно разбитым. Мне было тогда восемь лет.

Самая странная мечта — стать доктором наук. Неважно каких наук, но обязательно доктором. Когда эта идея пришла в мою голову, я был уверен, что все доктора наук имеют какое-то отношение к медицине. В ту пору я был влюблён в детского терапевта Вишневскую. Она лечила меня от каких-то детских болезней. И все называли её доктором Вишневской.

Все детские мечты были лишь дополнением к главной мечте, которой я не изменял никогда. Я выучился читать в четыре года. И помню первую книгу — сказки Пушкина. Прочитав её по слогам, я тут же понял, что хочу… нет, просто должен, обязан стать писателем. Только писателем и никем другим. Может же быть писателем моряк, лётчик или полярный исследователь? Взять, к примеру, Виктора Конецкого. Или — Джералда Даррелла.

Реализация этой мечты обошлась очень дорого. Я учился, менял профессии. Иногда процветал, чаще бедствовал. И своего, в общем-то, добился. Мечта детства принесла мне больше радости, чем разочарований. Поэтому я могу сказать о себе — я счастливый человек. Ну, в определённой степени.

Лучше, наверное, было бы мечтать о чём-нибудь более конкретном. Например, о том, чтобы написать большой роман о встрече с инопланетянами, четвертом измерении и всемирном разуме. Но как же замечательно, что этой эзотерической чепухи я никогда не напишу.

 
По всем вопросам, связанным с работой сайта, обращайтесь по адресу: webmaster@elcode.ru