(495) 234-36-61
На главную страницу блога Почта

Блог «Умные мелочи»

Задача с неизвестными

Рубрика: (Я среди людей и люди вокруг меня) | Автор: moderator | Дата: 02-09-2014

Метки: , , ,

Дано — это и это. Найти — то-то и то-то. Метод решения? А какой тут может быть метод, если кругом одни неизвестности? Что такое это — неизвестно. И это — тоже. А то-то — вообще, потёмки. Как тут быть?

Исходя из этих закономерностей, позволю себе кардинальное заключение. Эти задачи, кои жизнь нам предъявляет с пугающей регулярностью, решению вообще не подлежат. А мы их решаем. И большей частью — правильно. Учитываем и это, и то. И приходим к правильным выводам, не зная самого главного. Но чувствуем его, прилагаем усилия, догадываемся, наконец.

О догадках и речь. Именно о догадках. Потому что они и есть в большинстве случаев заменители знаний. Догадки служат нам знаками понимания и их символами. Вот так — знаками и символами мы и пользуемся, предпочитая их настоящим знаниям. Почему? Да, потому что никаких знаний нет. Вообще нет.

Возьмём самую простую задачу. Допустим, нам надо определить уровень человека. Дочь привела в первый раз молодого парня. И нам нужно понять, каким образом с ним общаться, чтобы ничего не нарушить и ничему не помешать. А не знаем ровным счётом ничего. Ни точного возраста, ни имени, ни профессии. Он говорит — Вова. А какой он Вова с таким лицом? Или он говорит, что работает пожарным. Да где вы видели таких пожарных? И, вообще, нам пожарные ни к чему. Вот был бы музыкантом… И — так далее. До полного неприятия или, наоборот, приятия.

Эта задача очень проста. Не сумеем распознать в этом молодом человеке урода и гангстера, получим по полной программе. Мы и так получим, потому что он никакой не урод и не гангстер. И боится нас так, как не боимся его мы. А мы — боимся его ещё больше. И так, на взаимной боязни, строим свои отношения. Чтобы дочь, спустя неделю, не привела ещё одного кандидата, который окажется гораздо хуже первого. Но первый уже в списке бывших. Такова жизнь.

Мы привели первый и наиболее безопасный опыт. Хотя, что значит — безопасный? Они все опасны. И все в определённом смысле безопасны. Опасны они по той причине, что бьют именно по нам. А безопасны потому, что придуманы исключительно ради опыта и не бьют ровным счётом никого.

Но есть и более изощрённые ситуации. Например, ситуация с работой. Ваш сынок, допустим, устроился на работу. Первую в своей жизни. А на следующий день пришёл домой в слезах. Что-то не заладилось на новой работе. И он готов уволится, хотя вы знаете, что увольняться нельзя. В чём тут дело? Кто виноват и что делать? Короче, как разрулить ситуацию, чтобы все остались довольны? А мы не знаем при этом ни имён участников конфликта, ни его причины. Вообще, не знаем ровным счётом ничего. А рискуем — всем.

Во-первых, мы рискуем авторитетом — в первую очередь, своим. Мы влезем, а ситуация окажется совершенно пустяковой. И наоборот — мы никуда не влезаем, а ситуация уже раскалена до того, что можно обжечься. Во-вторых, мы рискуем фактически. Мы влезем в попытке интимного обустройства ситуации, а дело уже пахнет керосином. И откладывать что-то уже поздно. Нужно действовать. А мы не знаем, что нужно действовать, поскольку не владеем ситуацией. Далее следуют в-третьих и в-четверых, а также в-пятых и в-шестых. Но перечислять эти пункты излишне. Мы же ищем выхода из сложившейся, но всё же достаточно условной ситуации? Из этого и будем исходить.

Есть ещё одна особенность. Это — психологический портрет человека, ставшего нашим оппонентом. Если у него есть, конечно, для этого мозги. В противном случае остаётся лишь… выругаться. Впрочем, выругаться самый простой и наиболее неэффективный вариант наших действий. Не нужно ругаться в любом случае. Это не выход.

Приступая к решению этих загадок, мы должны представлять, с каким контингентом нам придётся иметь дело. В большинстве случаев это обычные люди со своими проблемами. Они угодили в непривычную ситуацию. И пытаются из неё выбраться. Как получится — либо сразу, либо постепенно.

Это наиболее простой случай. Мы и они. Простые с простыми. Или сложные со сложными. Но есть и другие модели, вроде умный и дурак.

Умным считаем себя мы. Дурак — вот этот кент. С идиотской улыбкой и странными манерами. Он чешется, когда надо быть импозантным. И пыжится, когда надо быть попроще. Короче, он выглядит необычно. Что с ним делать? Как строить отношения, поскольку в любом случае нужно заняться ими? Ответ — а так и строить. Он не глупый. Во всяком случае, не глупее нас с вами. У него есть свои принципы, кои неотличимы от наших — если хорошо разобраться. И ничего необычного в его поведении мы не обнаружим. Он чешется, потому что в этом месте неожиданно зачесалось. А пыжится, потому что не сразу понимает, что ему надо быть попроще. Короче, всё находит своё объяснение. Всему находится ответ.

Есть ещё более сложный вариант — это когда встречаются дурак и умный. Дурак в данном случае вы. Умный напряженно вас выслушивает. На его челе умудрённая жизненным опытом улыбка. На самом деле он находится в совершенной отключке. До вас ли ему? А вы так же напряжённо пытаетесь ему что-то объяснить. Запутываетесь ещё больше и, в конце концов, замолкаете в растерянности. А чего париться, если вы и так запутались? Кому и что объяснять? В результате — вы в растерянности, в полном недоумении. А он — улыбается, пытаясь пропустить ваши откровения мимо ушей. Идиотская ситуация.

На самом деле и тут всё нормально. Вам надо лишь успокоиться. И взять в свои руки нить разговора. Дело-то, в общем-то, элементарно простое. Надо лишь представить себе, как забавно выглядите вы перед этим человеком. А кто он такой, чтобы переживали вы? Пусть попереживает тоже. И в самый неудобный момент вы переводите тему разговора. Человек ещё улыбается, но на его лице нет уверенности. Он напряжённо ищет нужные пути, чтобы вернуть нить на прежнее место. А вы снова меняете тему — чтобы ему было интересней. Глядишь, и всё наладилось. И человек, по крайней мере, не считает вас глупее себя.

У этих задач множество решений. Их намного больше, чем можно себе представить. Мы выбираем обычно самые очевидные пути, считая, что сложности нам ни к чему. Но есть задачи, решение которых должно быть необычным. Сложным или простым — это дело десятое. Не таким, как мы видим сразу, именно в эту минуту. Но эти задачи и выглядят усложнёнными, непростыми. И мы непременно поймём, что заниматься их решением нужно специально и как-то по-особенному. Дайте срок, и всё встанет на свои места.

В любом случае не следует суетиться. Это не принесёт ровно никакой пользы. Проигрывать тоже нужно уметь. Тот, кто умеет проигрывать, на самом деле не проигрывает никогда… Задумайтесь над этим. В этих словах -  правда.

Мы — учимся

Рубрика: (Я среди людей и люди вокруг меня) | Автор: moderator | Дата: 19-08-2014

Метки: , , ,

Дело, в принципе, нехитрое. Взял в руки компьютер или смартфон. И — учись. Учись, сколько влезет. Утром, днём и вечером. В субботу и воскресенье. В хорошую погоду и в не очень. У моря и в горах. Короче — везде.

Дело-то нехитрое, но очень непростое. Учиться, конечно, можно. Но нужны усидчивость, сосредоточенность и отсутствие лени. Если нет чего-то одного, не будет и другого. Нет, скажем, усидчивости, а тут и лень подходит. И ты, оказывается, неуч, каких свет не видывал. Стыд и позор.

Дело это непростое, но вполне возможное. Если не получается учиться, можно хотя бы делать вид, что учишься. Тогда, возможно, наступит момент, когда твоя неусидчивость перейдёт в своеобразную зависимость. Ты ещё не учишься, но уже как бы подсел на учёбу. Ну, вроде бы учишься, хотя на самом деле — нет.

Потом происходит такая штука. Ты вроде бы и не учишься, но время проводишь за компьютером — по часу, скажем, в день. И поскольку час в день — время немалое, ты начинаешь что-то потихоньку соображать. Смотришь на интегралы (к примеру) и понимаешь — это интегралы, а не какая-то другая штука. И эти интегралы требуют понимания (или чего они там требуют). И наступает момент, когда ты начинаешь постигать поставленную задачу. То есть — учиться.

Момент начала обучения достаточно расплывчат. Непонятно, когда он наступает. Совсем непонятно. Но дело потихоньку движется. И через пять, десять или сто девяносто часов ты уже находишься в самой гуще занятий. Неважно, что именно ты изучаешь. Важно, что ты начинаешь разбираться в поставленной задаче. Именно этот момент нами больше всего и ценится (а вовсе не какие-то формулы или другая ерунда). А вы думали — знания?

Нет, знания тоже нужны — спору нет. Но гораздо важней именно понимание проблемы. Ты можешь ничего не знать вообще, но при этом быть уважаемым человеком. Я знал одного знатока английского языка. Он преподавал язык детям — дошкольникам. И вёл свои уроки по научной методе. Сам же при этом не умел ни читать, ни писать по-английски (по-русски тоже). И был при этом высокооплачиваемым специалистом.

Впрочем, это уже исключение. Пыжиться и производить впечатление — это особая история, у которой нет перспектив. Неважно, как тебя воспринимают. Важно — кто ты есть на самом деле.

Короче, надо учиться. Возможности для этого есть. Но нет усидчивости и сосредоточенности. Или возникает лень, которая сильней самых могущественных сил — какие только бывают в этой области. И ты борешься с одним, борешься с другим. И понимание, которого до сих пор нет, до тебя так и не доходит. А смартфон — в руках (не говоря о компьютере). И что делать, ты не знаешь. Никто не знает — что надо делать. Хоть убейся.

Вот так сейчас и я сижу и ломаю голову над простой, в общем-то, задачей. Мне надо выучить наизусть штук пятьдесят слов. Исключения из общего правила английского языка. Короче, ерунда полная. А мне надо, ибо скоро, очень скоро, у меня эти слова могут спросить. И я не знаю, что нужно ответить на этот вопрос — поскольку не знаю ни одного ответа. А мне надо их знать.

И я начинаю уговаривать себя не учить эти слова совсем. А зачем мне их учить, если они мне не понадобятся? А они мне точно не понадобятся, поскольку говорить на правильном английском мне вроде и не нужно. А раз мне не нужно запоминать эти дурацкие слова, то и проблемы нет. Нет проблемы! Но если ко мне обратятся именно с такими словами, а я их не знаю? Что делать в этом случае?

Получается, что незнание этих слов вовсе не означает то, что… я ими не владею? В результате получается, что я их учу, а они не запоминаются. И ответом на моё недоумение становится ещё большее недоумение, так сказать, недоумение в квадрате? А как его ещё назвать, если это недоумение остаётся в любом случае — даже если я заучу эту таблицу назубок… Кстати, это идея — заучить таблицу. И я бросаю все. И трачу вечер на заучивание таблицы.

На следующий день оказывается, что не запомнилось ровным счётом… ничего. Я не знаю этих слов. Я не знаю ничего. И всё надо начинать сначала. Дрянь дело.

Я тупо смотрю на таблицу. Она похожа на злую махровую шутку, которую играет со мною английский язык. Ну, и ладно, ну и не знаю. Пусть будет так. Зато я знаю, скажем, сложение и вычитание — вполне европейские и вполне понятные. Вот, пожалуйста — плюс-минус. Сложить-вычесть. Зачем мне английский? Мне нужны неправильные глаголы, а не сложение-вычитание.

Я снова берусь за заучивание. Тупо заучить слова не удаётся. Нужно понимание проблемы. А я её не понимаю — раз не вникаю в суть. Значит, нужно вникнуть. Есть глаголы — вот они, раз, два, три. Пятьдесят слов, которые мне нужно выучить. А что их учить — если я не понимаю сути? А их нужно выучить, а заодно понять эту чертову суть… И я начинаю злиться. Значит, дело не пойдёт вовсе. На злости дело у меня не идёт. И — точка.

Я занимаюсь, чем придётся. Изредка подхожу к заучиванию этих слов, но понимая, что мне это не удаётся, снова от этой задачи отстаю. Так проходит целый день. В его конце меня ждёт… тупое разочарование. Я не способен запоминать эту простейшую информацию. У меня нет соображалки на слова. Я, в общем-то, и не предполагал, что что-то такое есть. Но не до такой же степени.

Короче, не идёт. И я отложил в сторону учебник. Раз не идёт, значит — не идёт. Так тому и быть. Есть статьи, есть другая работа. А обучение не для меня. У меня есть, наконец, супруга, у которой получаются и эти глаголы, и всё остальное. Пусть она и переводит. А мне эта наука ни к чему.

Когда наступает время экзамена, я подхожу к столу совершенно расслаблено. Я знаю, что вытащу именно этот вопрос. Его и вытаскиваю. Читаю задание. Свободно улыбаюсь. И, желая отказаться от экзамена… выдаю все слова. Вчистую, без запинки, словно жил с ними, словно о них постоянно и думал.

Что это такое? Откуда у человека берутся силы на изучение того, что ему поначалу не даётся? Думаю, это виноват компьютер. Именно он подсовывает без конца слова, которые нужно заучить. Хотя, в каких словах дело — если я не понимаю самой проблемы? Что угодно подсовывай, как угодно надоедай, я не смог запомнить ни слова, ни полслова. И — запоминаю абсолютно всё.

Так и движемся в своём обучении. От простого — к сложному. Изучая все детали того, что мы изучаем. И тормозим, конечно, но в то же время прорываемся через тернии. Говорю же — нужно понимать главную задачу. Даже если понимать совсем не хочется.

Почеркушки на первом и втором плане

Рубрика: (Человек пишущий, Я среди людей и люди вокруг меня) | Автор: moderator | Дата: 13-08-2014

Метки: , , , ,

Получилось так, что главной особенностью всей этой истории стали почеркушки. Не планирование на доске, не какие-то витиеватости, а — обычные росчерки пером в случайных записных книжках. Все забылось, а это — осталось.

Я не знаю, хорошо это или плохо, но почеркушки у меня есть. Они есть даже тогда, когда ничего другое не помогает. Когда планирование стопорится, когда плавает стратегический запас идей. Когда тормозит вполне законченная и вполне стройная система, которая регулирует мою работу. Система тормозит, а почеркушки — нет.

В чём тут смысл? В том, что почеркушки тесно связаны с какими-то тайными причинами, регулирующими мою работу? Понятия не имею. Но мне легче нарисовать что-нибудь и что-нибудь написать, чем расписывать свои планы. При этом почеркушки совсем не связаны с моей работой. Скорее, наоборот — они никак с ней не связаны. И живут себе спокойно, не диктуя никаких ценностей. Они попросту существует. И — точка.

Существование почеркушек весьма любопытно. В частности, любопытно, что именно я рисую и что пишу, когда раздумываю над очередной статьёй. Что делается в моей голове, которая в этот момент думает о каких-то отвлечённых вещах? Это великая загадка для меня самого (ибо я не думаю в эти моменты ни о чём таком, о чем мог бы спокойно рассказать).

Во-первых, начиная любую работу, я готовлюсь к ней. То есть готовлю свежий блокнот и ручку. Это должно быть постоянно передо мной. Блокнот, в котором количество страниц достаточно для рисования и письма. И ручка, которая в нужный момент не откажет. Дело, в общем-то, несложное. И совсем не хлопотное. Но всё же я к этому процессу готовлюсь.

Во-вторых, нужны идеи, которые заставят меня рисовать и писать. Обычные и необычные, витиеватые и простые — любые, какие только приходят в голову. И все эти идеи устаканиваются в стройную систему, которую мне совсем не хочется обозначать. Но я её обозначу как некую систему ценностей и систему рабочих приёмов. То есть мне в голову приходит идея написать, скажем, эту статью. И я (в голове, не явно) выстраиваю из неё общую систему, у которой есть название. А именно — «каким образом я пишу свои почеркушки». Этого уже достаточно, чтобы начать работу.

В-третьих, необходимо свободное время. И место для почеркушек. Я использую рабочее время, то, которое у меня есть. А место — у компьютера, рядом с которым находится блокнот и ручка. Точное время работы с блокнотом я не указываю. Случается и так, что я вовсе не беру его в руки. Но редко, чаще всё-таки беру. И черкаю в нём направо и налево. И получаются такие шедевры, что сразу и не расскажешь.

Вот, к примеру, почеркушки вчерашнего дня. Они начинаются с записи — нечеткой, очень путанной. Я даже разобрать её не могу. Что-то о времени, которое я описывал. Но не точно — разобраться очень сложно. Эта надпись увенчана узором. Это рукописный узор, изображающий (мама дорогая!) какую-то змею. Точнее, узор с её… спины? Да, возможно. Это узор со спины змеи, злобного и очень гадкого существа. Хотя, с другой стороны, чем же оно так меня раздражает? Тем, что это змея? И что ей тоже надо что-то кушать? И потому её спина украшена зловещим узором? Какая чепуха. Это просто узор со спины, и всё. Даже, возможно, не змеи, а автомобильной шины. Короче, здесь я ещё окончательно не утвердился.

Этот рисунок вписан в неверный круг. Зачем здесь круг? Понятия не имею. Но по его краям обозначены имена. «Сергей», а потом почему-то «Светлана». Помню, Светлана оказала на меня особое влияние — как сокращение русскоязычного «СВЕТ ЛАмпочки НАкаливания». Хотя по другим источникам, имя Светлана впервые возникло в русской литературе в начале 19 века. Не помню, где я это вычитал, но имени Светлана в святцах вроде бы нет. Но каким-то образом всё это связано с той статьёй, что я писал вчера.

Честно говоря, все надписи могут быть связаны с той или иной статьёй. И все могут не иметь с ней никакой связи. Дело вовсе не в содержании надписей. Дело вовсе не форме рисунков (а я рисовальщик ещё тот). Это никоим образом не влияет на сами статьи, я знаю это точно. Но что именно влияет, я сказать не могу. Это невозможно, немыслимо — даже если в рисунке будет изображено что-то компьютерное. Смысла рисунка всё равно не понять. Если только ни вспомнить, о чём таком размышлял в этот момент.

Но размышления-то как раз и не нужны. А нужны — одни лишь почеркушки. И то, ради чего они затеяны. Освобождение разума — если выражаться тонко. Его полное раскрепощение ради главной идеи — написать толковый текст.

Я только что изобразил момент самих почеркушек. Надписи, рисунки — всё это не имеет смысла. Но при этом в них заключается великий смысл. Почеркушки — способ мыслить, возможность забраться в любую, самую тёмную комнату, какая только возможна вообще. И при этом они не связаны с изложением материала, то есть с содержанием конкретной вашей работы. То есть — вообще, никак, никоим образом. Просто есть сам материал, и есть почеркушки. Они существуют раздельно. И в остальном их объяснить довольно сложно. Существуют и — точка.

Этот момент принципиально важен. Почему — я не знаю. Возможно, здесь сокрыта некая тайна. Допустим, мне думается о змеях (!) в тот момент, когда надо думать о статье. И я спокойно беру в руки ручку. И рисую в почеркушках спину змеи — с тем предчувствием, что мне откроется сама суть проблемы… Видите, как всё шатко? Я и говорю — шатко. И продолжаю свои упражнения с почеркушками, ни на что не надеясь и ни к чему никого не призывая.

Мне кажется, что почеркушки — главное открытие этого года. Или даже двух последних лет. Написав о них раз или два, я забросил эти описания. И стал работать с самими почеркушками. И оказалось, что в них содержится больше смысла, чем я описал. Дело в том, что описывать технологию и работать с ней — вовсе не одно и то же. И что содержательная часть почеркушек (здесь я оказался прав) не имеет ровно никакого значения. Когда рука моя черкает в записной книжке, голова решает поставленную задачу. Когда рисунок прекращается, я берусь за работу. И когда она завершена, от рисунка не остаётся и намёка. По-моему, гениально.

Как бы там ни было, но записная книжка и ручка — единственные инструменты, которые я готовлю специально, каждый день. Всё остальное готово и без этого. Компьютер, клавиатура, мышка — всё это находится под руками. Программы (две или три), текстовый редактор — всё ждёт меня, всё готово к моим действиям. И только выбиваются почеркушки. Им нужен специальный подход. Им нужна моя готовность взять в руки ручку и, в размышлениях, начертить на страничке какие-нибудь каракули.

И всё это без особого смысла, ибо смысл заключён в статье. Которая должна быть сейчас написана и не пишется вообще. Пока я не нарисую в записной книжке эту штуку.

Оценка и решение

Рубрика: (Я среди людей и люди вокруг меня) | Автор: moderator | Дата: 23-07-2014

Метки: , , , ,

Иногда в действие вступает великая сила. И я, поддаваясь ей, снова говорю себе — в своих оценках ты далеко не уверен! Так давай же, берись за вилы! Мутузь себя (а кого ещё мутузить?)! И тех, кто с тобой! Решай, что тебе делать — ты уже всё оценил… И в этот момент приходит некое отрезвляющее воздействие. Я быстро остываю. И переосмысливаю свои решения. И заново переоцениваю всё, что оценил только что. И прихожу к другим решениям, которые лишь отдалённо похожи на те решения, к которым я недавно пришёл.

Это противодействие лично я называю не переосмыслением, а подлинным осмыслением. Той силой, что движет всё. Не будь этой силы, плохи были бы мои дела. Ни в коня корм — как говорили мои критики (дай им бог всего самого хорошего). Трудно даже представить, что случится, ежели иногда эти нормальные отношения к самому себе не сработают. Что произойдёт? Ничего хорошего. Попросту развернутся небеса. И меня (боже мой — меня!) поглотит невиданная бездна… Короче, произойдёт самое нехорошее — что только может со мною произойти.

Путей у этого осмысления много. Но главный — я это точно знаю — мне неведом. Я не знаю, что происходит, когда принимаются какие-то решения. Как это происходит? И что тому причиной? Я точно не знаю. Это тайна — не какая-то «понарошечная», а — настоящая, подлинная. И что стоит за нею, мне неведомо. И хорошо, что неведомо. Иначе можно было бы сойти с ума… На этом предисловие заканчивается. И начинается изложение проблемы. Замечу лишь, что предисловие получилось жутковатым. Именно таким, каким и планировалось.

Теперь к сути. Время от времени мне приходится оценивать ту или иную ситуацию. И, оценив её, принимать затем какие-то решения. Это взаимосвязанные процессы. Оценки мои идут от истинных впечатлений. Я оцениваю свои соображения достаточно трезво — сообразуясь с внутренними выводами. Эти выводы не всегда бывают верными. Точнее, они никогда не бывают верными. Это справедливо для любого возраста и жизненного опыта. За тем лишь исключением, что с возрастом ошибаешься так же часто, но — гораздо медленней. И это даёт спасительную паузу на исправление ошибки. Но без них, без огорчительных ошибок, не происходит практически ни одного серьёзного решения.

Вот это количество ошибок меня и пугает. Надо бы их иметь поменьше, но поменьше не бывает. Количество ошибок многократно превышает все разумные пределы. Их не просто много, их очень много. И даже очень и очень — если прибегать к сильным категориям. И бороться с ними становится не просто трудно, а очень трудно. Трудней не бывает ничего — из того, что я воспринимаю в качестве трудностей.

Возьмём, к примеру, случай, произошедший со мною в самом конце мая. Ехали мы с прогулки на такси. Точнее, на машине с открытым кузовом. На полдороги машину затормозила некая пара наших же людей. Я задумался. В машине сидим мы. И у этой пары должен сработать в их бестолковых головах, что мы тоже едем в том же направлении. Я и подумал, что сработало. И любые попытки прояснить ситуацию оставил в принципе.

Спустя половину дороги водитель вдруг повернул машину направо. И всё сразу стало ясно. Я угодил в неприятную ситуацию. Мне пришлось остановить машину и покинуть её. Что я и сделал. Но как сделал, что при этом сказал — помню не вполне уверенно. Я… взревел. В буквальном смысле — я не преувеличиваю. Бросился к водителю и швырнул ему деньги (всего-то 20 рублей). И выматерился (каюсь) так, что эта пара втянула головы в плечи.

Потом я бросился через дорогу — ловить новое такси. А этот кент уехал. И увёз пару залётных клоунов — на вечерний рынок, где их накормили всякой ерундой. Это я потом придумал — на счёт ерунды. И пожелал им самых неприятных неприятностей.

Сейчас вот думаю — зачем? Разве я не делал того же самого — не снимал такси, когда мне этого надо было? И разве уважил старшинство пожилого человека, сев в его машину? Почему же я так шумно реагирую на то, что зацепило меня? Почему шумлю и ругаюсь?

Ничего не понимаю. Эта история так меня зацепила, что я до сих пор не могу успокоиться. В смысле — давно уже успокоился, но всё-таки не до конца — если говорю об этом. А так — все нормально. Мы не сумасшедшие. Только я чуть-чуть. Да ещё моя бедная супруга (которая к этой истории ни с какого боку, но отвечать будет по полной программе — не знаю за что, не знаю почему).

Получается, что в своих оценках я сильно ошибаюсь, а в решениях ошибаюсь вдвойне. И сегодня, уже изрядно остыв, я поступил бы иначе. И иначе бы оценил эту историю. Как оценил бы? Да, вот хотя бы так.

Сели в машину двое наших людей. И на половине дороги стало бы ясно, что меня тоже собираются везти туда, куда и этих залётных. Ну и пусть везут — это один вывод. Или остановить машину и выйти из неё. Это второй вывод. Далее — можно было не заплатить за дорогу (да только деньги совсем чепуховые — заплатил и забыл). И в любом случае не стоило ругаться в принципе. Ни к чему, лишнее, избыточное.

Я говорю вполне серьёзно. Я очень сожалею о том, что выругался. Я должен был сдержаться. И не сдержался. На счёт этих… детей я тоже сильно сожалею. Действительно, сильно. Мне бы не стоило ругаться ни в коем случае. И — так далее.

Видите, какая приключилась история? И я до сих пор переживаю. До сих пор прокручиваю обстоятельства произошедшего. Мог бы воздержаться? Конечно — мог. И не воздержался. Спать следующую ночь не получилось. И лишь на следующий день я выспался. Да и то — какой может быть сон у такого… ругательного человека, как я…

Эти моменты случаются со мною довольно часто. То меня начинают жутко раздражать приехавшие сюда люди — русские, такие же, как и мы. Они ведут себя вполне нормально. Но видели бы вы, во что они одеваются… Это отдельная песня. Но моего негодования никто из них не ждёт. К чему это негодование — эти люди такие же мне чужие, что и другие.

Например, мой учитель английского языка мистер Мёрфи ирландец. Он совсем не знает русского языка, а я совсем не знаю английского. Однако я учил английский язык два года. И сейчас не имею против мистера Мёрфи ничего, чтобы мог с возмущением предъявить ему. Что вы! Напротив, я страшно переживаю, когда мне приходится встретиться с мистером Мёрфи. А он при этом одевается гораздо хуже, чем мои соотечественники. И вообще, ведёт себя, как ирландский хулиган.

Впрочем, мистер Мёрфи — лишь частный пример. И, возможно, не самый удачный. Мы любим мистера Мёрфи. Мы любим всех учителей нашей языковой школы. Мы всех любим. Даже тех же русских.

Почему же я так ругаюсь, попадая в различные ситуации? Что со мною происходит? Неужели я отвыкаю от нормальной жизни, от тех прикосновений, на которые давно перестал обращать внимание? Ну, да, отвыкаю. Даже, пожалуй, уже отвык. Оттого и страдаю от неверных оценок и ещё более неверных решений. Срабатывает вольница. Будем бороться с нею.

Ловушка для сомневающихся

Рубрика: (Я среди людей и люди вокруг меня) | Автор: moderator | Дата: 14-05-2014

Метки: , , , ,

О прокрастинации разговоров больше, чем о любой другой штуке, окружающей нас в повседневной жизни. Ну, в самом деле, где разговоры об успехе наших начинаний? Или, наоборот, о неудачах? Нет, это оказывается невостребованной темой. И разговор, как и прежде, идёт о прокрастинации. То есть обо всех мелочах, мешающих работе.

В чем дело? Что с нами происходит — раз мы по-прежнему сосредоточены на каких-то мелочах, а не на главном? И что делать в этом случае? Соглашаться на эти мелочи, либо постепенно переходить к главному?

Ответы на эти вопросы кажутся очевидными. Да, разумеется, именно туда и переходить… Куда? Где находится главная цель? Интересно же — куда мы направляем свои усилия. И любопытно вдвойне — почему тратим время на те детали, которым времени не удаляем совсем.

Поговорим о прокрастинации. Эта тема вечная — с той лишь разницей, что разговор пойдёт о тех вещах, о которых обычно не говорят. То есть тема-то вечная, а разговор — необыкновенный. Такая вот складывается ситуация.

Итак — прокрастинация. Уход от сути в сторону, уклонение от главных целей и сосредоточивание на второстепенных, третьесортных задачах. Во время прокрастинации мы делаем вид, что сильно заняты. И, действительно, очень сильно погружаемся во второстепенные задачи — за счёт, разумеется, главных, основных. Мы так сильно погружаемся в них, что основа остаётся маловостребованной или даже невостребованной вовсе. Мы даже устаём, совершая множество непроизводительных усилий. И в конце рабочего дня уверены, что отдали работе все силы. А результата нет. Совсем нет, поскольку мы потратили силы не на то, на что должны были тратить.

У прокрастинации есть весьма существенное оправдание. Это значение второстепенных задач. То есть мы прекрасно знаем, что во время выполнения главной задачи (к которой мы так и не озаботились прикоснуться) есть несущественные трудности. Нужно лишь вовремя сдвинуть акценты. И они, второстепенные наши, становятся первостепенными. А главная задача остается по-прежнему невыполненной.

Прокрастинация, как и лень, требует от человека внимания. Но если лень это попросту уклонение от выполнения, прокрастинация — уклонение вдвойне. Мы не уклоняемся, на деле мы обманываем себя. Мы делаем вид. Мы устаём. Мы напрягаемся. И все это ради ничтожного чувства — усталости от ничего не сделанного. При этом вид этого несделанного оставляет впечатление работы. Что значит — мы ничего не сделали? Вот, сделали это и это. И ещё вот это. Но на деле — ничего.

Итак, говорить о прокрастинации можно долго и напряжённо. Толку от этих разговоров будет примерно столько же, сколько от действий. Говорить-то будем о тех же второстепенных задачах, не играющих особой роли и не выполняющих особых задач. Значит, разговоры о прокрастинации будут сродни самой прокрастинации. Уход идёт по всем фронтам (хотя на деле мы говорим о ней, как о своём враге).

Нужно сделать усилие. Сказать себе чётко — это и это несущественно. А вот это — крайне важно. И мы будем стремиться выполнить главную задачу, не сосредотачиваясь на второстепенном. Но сказать — половина дела. Как выполнить?

Вот примерная ситуация. Допустим, я — работник ЖКХ. И мне поручено сделать уборку территории. Убрать мусор, старые ветки, опавшие листья. Ничего сложного в этой истории нет. Но есть предмет прокрастинации — старый трактор. И я, человек обязательный, должен буду на нём работать, даже несмотря на то, что эта штука не заводится.

Я засучиваю рукава и принимаюсь делать то, чего никогда раньше не делал. Я раскручиваю маховик, стараясь израсходовать время. Я начинаю заводить трактор. Он не заводится — поскольку в баке нет солярки. Солярки нет по объяснимым причинам, но я якобы их не знаю. И продолжаю терзать двигатель трактора на протяжении половины дня. Во вторую половину я занимаюсь другим делом. Ясно, что трактор не работает (и не будет работать). Но есть же присоединяемая техника? Надо присоединить её, допустим, к… чему? Да, вот — к ненужному джипу. Скажем, это старый УАЗ. Существо глубоко трагичное — поскольку топлива нет и у него, и он тоже не заводится. Я знаю об этом. Но продолжаю мучить этот утлый УАЗ. И дело, похоже, ладится. До вечера я — а — не выполнил ни одной поставленной передо мной задачи. И — б — весь день был ужасно занят. Кто придерется ко мне с какими-то претензиями? Какие могут быть претензии к… рабочему человеку?

Задача — убрать мусор — поставлена. Но она не выполнена. И моя роль в прокрастинации попросту неоценима. Я придумал отличную причину уклониться от работы. И отлично от неё на самом деле уклонился. Не один раз, а — дважды. И кто мне за это сделает выговор? Покажите мне этого смелого человека?

Самое любопытное заключается в том, что моё возмущение по большому счёту оправдано. И любой другой человек, возмущённый моей бездеятельностью, будет посрамлён. Я — талантливо прокрастинировал. И уклонился от всего, к чему меня хотели принудить хозяева этой затеи… Только одна остаётся закавыка. Таких людей обычно на работе не держат. Убирают куда-нибудь в начальство? Нет, просто увольняют. Кому такой начальник нужен — постоянно увиливающий от важных дел.

Следует заметить, что прекращение прокрастинации имеет свою трудность. Если полностью разобраться, то получится, что у прокрастинации есть вполне определённая причина. Это — страх. Перед новым. Перед неизвестным. Перед любыми переменами. Избавиться от этого страха непросто, но можно. Надо лишь захотеть.

Мы не знаем, что нас ждёт в течение дня. Сидеть на месте проще, чем что-то делать. Изменив своё отношение к происходящему, мы добьёмся главного — перемен в своих ожиданиях.

Допустим, мы сомневаемся — будет ли хорошо после уборки. Допустим, в этом и заключается наш главный страх — утраты привычной среды. Это и есть причина прокрастинации. Искореняя её, мы делаем основную работу и упраздняем, упрощаем сам процесс. Нам уже не нужно искать то, что портит работу — тот самый трактор. Вместо него мы берем в руки мётлы. И подметаем площадку. Вместо целого дня напрасных ожиданий, нам потребуется полдня обычной работы. Без спешки, без каких-либо усилий. А если поторопиться? Тогда можно успеть сделать своё дело и за половину срока — за два часа.

Впрочем, это уже другая история — планирования рабочего времени. Тоже проблема не пустяковая. Но всё-таки это не прокрастинация. Мы работаем — эффективно или нет. Мы делаем дело, а не увиливаем сознательно. И нам нужно привнести в свою работу организацию труда. Это, согласитесь, несколько иная задача.

Пока же остановимся на том, что лучше работать, чем изображать работу. А о работе поговорим в другой раз.

Как мы говорим

Рубрика: (Человек пишущий, Я среди людей и люди вокруг меня) | Автор: moderator | Дата: 17-03-2014

Метки: , , , ,

В устном русском языке содержится великая и непонятная загадка. С обычной точки зрения мы говорим так, как нас учили. А на самом деле — так, как мы учились сами. И это далеко не одно и то же. Нас учили одному, а мы научились другому. Может ли так быть? А с другой стороны — почему бы и нет? Разве есть в наших уроках хотя бы малая часть того чувства, что овладевает нами после обучения?

Я понимаю, вы осознаёте, о чем я говорю. И этому тоже никто нас не учил. Великое и невеликое создаётся малым. И, что самое удивительное, всякая ерунда остаётся вместе с основами — надолго, если ни на всю жизнь. И даже опережает основы, вырываясь вперёд. И мы прекрасно понимаем друг друга, общаясь тем самым сниженным языком. Почему так происходит? Почему наш язык подразделяется на литературный, то есть на приличный, и на нелитературный — то есть неприличный? И почему один язык, литературный, превалирует над другим, нелитературным? Но при этом остаётся практически не употребимым в обычной жизни, уступая место нелитературному языку? Как произошло это разделение? И — когда?

Вопросов довольно много. И на них нужно дать вразумительные ответы — чтобы обозначить собственную базу, на которой зиждется основа. Ибо без основы не будет ничего… Начнем?

Принимаясь за такие судьбоносные вещи, я все время задаю себе вопрос — а что было бы, если бы не было никаких основ? Если бы литературный и нелитературный языки существовали бы даже не параллельно, а одновременно и независимо друг от друга. То есть если бы на литературный язык не оказывали никакого влияния нелитературные повороты. И наоборот — нелитературный язык не влиял бы язык литературный? Вероятно, в этом случае оба языка существовали бы независимо друг от друга. И в результате произошло бы следующее изменение — языки бы настолько отдалились друг от друга, что прекратили бы взаимно влиять на совместное развитие. И мы бы перестали понимать тех, кто говорит по-русски, но на нелитературном языке. А они перестали бы понимать наш нелитературный язык.

А потом произошло бы дополнительное разделение — как во всех схожих историях. Литературный язык бы отошёл от нелитературного. И между ними исчезла бы малейшая связь. И все встало бы на свои места. Литературный бы язык постепенно умер — как чужеродный и недружественный. А нелитературный — стал бы литературным языком.

Какой кошмар — если задуматься… Что бы мы стали говорить друг другу на этом нелитературном языке? Стало бы, к примеру, приличным неприличное высказывание? А почему бы и нет? Мы же — люди вполне культурные, современные — говорим эти слова по поводу и без повода? Говорим и понимаем. И реагируем на них вполне адекватно. Чтобы понять это достаточно, посмотреть в Интернете аварии. Ну, да — автомобильные аварии в любых сочетаниях. Там обычные действия водителей сопровождаются неприличными словами. Причем водителей весьма воспитанных — перед водителями невоспитанными. И получается, что нелитературная основа нашего языка становится его основой.

С другой стороны, эти же аварии показывают, что язык наш нестабилен. Он активно изменяется, причём, по непонятным принципам. Непонятно, к примеру, почему в языке появилось слово «кент». В принципе, конечно, понятно — это часть уголовного языка, фени. Но не сейчас, не сегодня, а — вчера и позавчера. Сегодня это слово не приобрело литературного значения, но уже и не неприличное. Это вполне законное слово. «Кент» — значит, «пижон», модный дядя. Кстати, слово «пижон» — тоже оттуда, только появилось раньше. И означало первоначально слово… голубь.

Слово за слово — получается язык. Ничем не отделённый от литературного языка. Разве что нормы его поначалу более гибкие, более разрешительные. «Кент» — значит, кент. И никаких кавычек перед этим словом не ставится. А потом оно присоединяется к другим словам — крендель, пижон, человек. То есть становится вполне удобоваримым и даже литературным. Вот так и происходит в нашем языке тот процесс, что называется пополнением языка новыми словами. В буквальном смысле.

Изменения языка — лишь одна, пусть и главная, но всё же не единственная форма его перемен. Есть и другие способы изменений. Например, порядок употреблений отдельных слов. Это довольно забавная штука — если посмотреть внимательно. Например, слово «навалился». Вполне нейтральное по значению, это слово никогда раньше не употреблялось в качестве, скажем так, ругательства. Но вот употребление этого слова — «ты навалился на что-то». Уже сквозит если ни ругательство, то что-то нехорошее. А если «навалился так, что сил нет», то это же слово уже звучит агрессивно. И — далее по курсу в сторону ругательства.

Отдельные слова, составляющие основу нелитературного языка, являются главной составляющей языковых перемен. Именно они и становятся новыми словами — меняя окончания, смысл корня и прочие детали. И этому способствует ещё одна характеристика нашего нелитературного языка — юмор. Он содержится в отдельных словах и в предложениях. Его можно определить по устойчивым выражениям, обозначающим не то, что говорится, и по выраженным словами чувствам. Юмор — одна из тончайших сфер языка, превращающих его в тонкую, мобильную систему, способную меняться под воздействием малейших воздействий.

Ну, и что, в данном случае, считать нормой? Нелитературный приём, выпадающий из системы основного языка? Но если этот приём устоявшийся, безусловный? Тогда приходится менять нормы литературного языка. А это процесс болезненный. В результате осторожных, очень осторожных изменений многие слова из литературного языка пропали. Некоторые считаются утраченными (например, слово «сласти»), другие — ушли напрочь. Дело серьёзное.

Что спасает от этих перемен? Орфоэпическая норма. Те языковые «страсти», что закреплены словарём. Этот словарь — заповедник литературного языка. Но есть унылая надежда, что этот словарь послушно примет и слова нелитературного языка, которые сегодня считаются неприличными. Ибо орфоэпические словари — не запретительные. Переиначить их — дело плёвое. Раз, и все дела. И норма перевёрнута.

Единственным спасителем литературного языка, как мне кажется, выглядит консерватизм. Эта неявная норма — причина стабильности языка. Мы не говорим одно слово, заменяя его другим. И пусть хоть мир разорвётся — будем говорить так и дальше. Ибо звучание этого слова заменяет нам целое предложение. Спасительный консерватизм — главная стабилизирующая сила литературного языка. И — точка.

Да, а когда и как произошло разделение языка на литературный и нелитературный? Это очень просто. Нелитературный язык появился сразу после литературного. У каждого верного слова должно быть неверное. Вот и вся проблема.

Искусство манипуляции и искусство исповеди

Рубрика: (Я среди людей и люди вокруг меня) | Автор: moderator | Дата: 04-03-2014

Метки: , , , ,

Есть два взаимоисключающих метода использования читательского внимания — манипуляции и исповеди. В первом случае мнение читателя доводится до нужной точки искусственно. Неважно, во что мы верим, на что ориентируемся. Важно другое — не дать читательскому мнению рассредоточиться, отвлечься от главной идеи текста. Метод этот достаточно действенен. Но использовать его можно нечасто.

Второй метод используется также нечасто, но по иной причине. Исповедь, вообще, жанр непростой. Просто так рассказ не складывается — вредит стремление рассказать всё и сразу. Нужно быть максимально честным.  Исповедующийся человек легко сходит за глупца — если старается признаться в том, в чём признаваться не принято. И так далее.

Но как же мы пишем — в обычном случае? С одной стороны, манипулятивное изложение дело крайне непростое, с другой, исповедальное — ещё более трудное. Как же мы используем эти приемы, чтобы усилить убедительность нашего текста для читателя? Ведь без манипуляции и без исповеди текст будет информативным и не более того. То есть манипуляция или исповедь должны обеспечить себе право на существование. В противном случае достаточно изложить точку зрения. И — всё. Выводы читатель делает самостоятельно.

Манипулятивное изложение подразумевает изрядную долю лжи. Или даже не лжи, а неискренности. Я думаю так, но пишу этак — чтобы не въезжать в несущественные детали. И в результате получается частичная правда. Дело хорошее, но лишь до определенного момента. Если текст касается вещей принципиальных, то манипулятивный метод не просто вреден. Он — опасен.

У метода исповеди другие проблемы. Исповедь должна писаться в открытую. Нам нечего скрывать от читателя, поэтому мы говорим все и сразу. Но это же говорит о том, что мы обязаны относиться к реакции на свою исповедь, как к судилищу. Мы предоставляем читателю всю информацию о себе. Мы вынуждены относится к мнению читателя, словно он и есть тот судья, что расставит все оценки. Даже если это не так, мы обязаны поступать таким образом.

В результате читательская реакция на исповедь мало кого радует. Она и не может радовать, ибо честный разговор о самом себе — крайне редкое и крайне уязвимое дело. Мы открываемся чужим людям. И тому должны быть веские причины. Иначе всё принимает форму глупости.

Но есть и общие правила. Первое — метод манипуляции не действует на глубоком уровне. Он нужен исключительно для рассказа об отвлечённом явлении, и не более того. Если для рассказа требуется исказить своё мнение, то это искажение должно быть оправдано и носить не исключительный характер. Второе — при манипулятивном изложении речь идёт только об определённых допусках. Если говорить приходится по существу, искренне, то допуски эти сильно сужаются. То есть пространство для манипуляции мы определяем сами. Но оно, это пространство, не велико. И третье правило — исповедь не может быть придумана. И если в манипулятивном ключе мы можем придумать какую-то ситуацию (что, если честно, не есть хорошо), то во время исповеди нужно строго следовать правде.

Эти три правила не являются исключительными. Но они помогают придерживаться поставленных целей. И спасают от ошибок в подготовке статей. Малейшая погрешность чревата кризисами. Временами — глубокими и разрушительными.

Определив для себя суть манипулятивной части работы и исповеди, я время от времени использую эти приёмы. Можно было бы работать, ориентируясь исключительно на эти правила. Но это очень тяжело. Это словно каждый день писать по детальному отчёту, не испытывая при этом каких-либо затруднений. Нет, нет, это невозможно. И читать это будет трудно.

Но вот какая любопытная штука приходит в голову. Писать манипулятивные тексты приходится нечасто. И ещё реже — исповеди. Но иногда всё-таки приходится. В эти моменты я выкладываюсь полностью. Не жалею себя, не жалуюсь на судьбу, не ищу какого-либо сочувствия. Я просто пишу то, что накопилось к тому времени.

Писать манипулятивные тексты, конечно, проще. Здесь ты прячешься за сложившийся шаблон. Становишься тем, кто ты не есть на самом деле. Правда, и тексты эти не так, чтобы особенно глубоки. Я, действительно, использую манипуляции в случаях, когда полностью раскрываться особенно тяжело. Или ни к чему. Или ещё по какой-либо причине.

Но иногда приходится браться за исповедь. И это непрерывающаяся работа. В том смысле, что исповедь не может быть частичной или фрагментарной. Она постоянна, она развивается, и она живет внутри меня. Я не могу назвать исповедью этот текст или какой-нибудь ещё. Исповедь — крайне редкое, но действенное средство.

Так вот, исповедальные мотивы в моих рассказах случаются реже, чем хотелось бы. И манипулятивная часть тоже достаточно редкое явление. Получается, что большая часть моих рассказов — всего лишь изложение определённого объёма информации. Повторяю — всего лишь. И сделать с этим что-либо крайне трудно.

Однако есть и противовес. Исповедальная проза — прямой путь к истине. Только так и никак иначе. Это знание дано изначально и ни разу меня не подводило. Более того, чем дальше, тем больше уверенности в этой ипостаси исповеди. И это само по себе великая истина.

Разобравшись с манипуляцией и исповедью, я вздохну легче обычного. Мне не нужно больше вычислять — так ли я пишу, о том ли. Я знаю, что вынужден использовать метод манипуляции или исповедальной прозы, по каким причинам и с какими целями. И я знаю, чем чреват для меня этот опыт. Годы работы приводят к главному — они прекращают действие эксперимента еще до того, как он приведёт к какому-то результату. И ты уже знаешь, к какому именно.

Но с другой стороны это знание не принесло мне облегчения. Оно не давало легкости в работе, хотя ни в коей мере не утяжеляло её. Просто я не думал о том, о чём в данный момент думаю. Не предполагал, что такие важные вещи никак не скажутся на моей работе. Или — не скажутся таким обычным образом…

Это всего лишь попытка разобраться с законами, определяющими моё бытие. Всего лишь попытка — несмотря на то, что вещи, о которых мне думается, значительны и даже незыблемы. Впрочем, о тех вещах, о которых я сейчас думаю, такого не скажешь. Действительно — методы манипуляции и исповеди. Чего только в голову не придёт.

Лучше поговорить, скажем, о правде и неправде. Или об искренности и неискренности. Или о чём-то ещё, что в данный момент выглядит скромно и неярко, но при размышлении станет крупней и заметней. Но дело-то в том, что методы манипуляции и исповеди как раз и выглядят таким образом. И при внимательном рассмотрении получается, что разобраться с этим надо в первую очередь. А потом уже с искренностью и правдой.

Методы запоминания

Рубрика: (Я среди людей и люди вокруг меня) | Автор: moderator | Дата: 13-02-2014

Метки: , , , ,

Физическая память — великое достижение человеческого мозга. Для того чтобы запомнить что-то, да потом ещё и рассказать — необходимы способности. А способностей-то, возможно, и нет. Или… они есть? Вопрос.

На деле проблемой является и сама способность к запоминанию, и доступные методы. Талантливый человек способен прочитать раз-другой большой текст. И — готово. Он его запомнил. А неталантливый… Да что там говорить – по-своему неталантливы мы все. А талантов, даже по части запоминания, единицы. И остается большинству применять методы, используемые талантливы людьми для запоминания текстов.

Этих методов не так, чтобы много, но они есть. Первый — разделение больших текстов на простые отрезки и последовательное их запоминание. Это касается самых «неталантливых людей». Делим большой текст на примерно одинаковые участки. И запоминаем их по мере заучивания. Получается не слишком сложная процедура. Второй метод — заучивание текста по темам. Делим большой текст на тематические части. И запоминаем их. Ну, и третий способ — аддитивный. Когда текст разделяется на участки по мере отношения к определённым образам. Допустим, идёт описание человека — некоего «мистера Х». Даётся описание его внешности, его манер. Это и есть аддитивный участок текста, который нам надо запомнить. Этот метод используется вместе с остальными. Он хорош для заучивания деталей описания.

Остановимся на трёх описанных методах заучивания текстов (хотя, их может быть и больше). Пока нам хватит и этого. Перед заучиванием текст необходимо просто прочитать. И постараться понять. Понятый текст заучивается проще и лучше, чем непонятый. Но поначалу, в молодости, хорошо запоминается любой текст. Но понимание — не всегда помощник. Оно может действовать и враждебно — когда мысль ползёт, ползёт по тексту, мы пытаемся осознать прочитанное. И в нужный момент, когда память готова принять порцию текста, в работу включается механизм понимания. И мы отвлекаемся на ненужную работу.

Прочитанный и понятый текст на некоторое время становится частью нашего мировосприятия. И заучивать приходится не бессмысленный текст, а осмысленное и весьма существенное, значимое для нас, описание. Это тоже помогает заучивать большие тексты. Вообще, способов обострить нашу память, сделать заучивание более точным, существует довольно много. Понимание — один из главных и наиболее значимых способов запомнить. Правда, для этого нам придётся на некоторое время забыть то, что мы учили накануне.

Примером может послужить заучивание роли. Например, умный и образованный человек изучает роль малограмотного и необразованного персонажа. Здесь знание приходит через ум. Мы намеренно забываем на некоторое время часть своего обучения. И это обогащает нас опытом другого человека — даже зачастую хуже нас воспитанного. Этот феномен присутствует во многих техниках запоминания. Мы обретаем не свой опыт. Мы воспринимаем часть чужого воспитания. Мы расширяем свой жизненный круг.

Как потом распорядиться заученными знаниями, дело житейское. Возможно, воспользоваться придётся в профессиональных целях — озвучиванием, к примеру, определенной роли. Либо другим участием в жизни героя. Это совершенно неважно — как, где и при каких условиях. Важно другое — мы вникаем в жизнь этих людей. И мы принимаем в ней участие — какой бы она ни была, плохой или хорошей. Это крайне значимо для запоминания текста.

А как быть в случае, если запоминать приходится менее значимую информацию? Как ее запомнить?

Для этого лучше использовать современную мнемонику, в которой запоминается связь между воспринимаемыми образами. Основной метод мнемоники можно рассмотреть на иллюстрациях запоминания исторических дат — мнемокарточек. Наш мозг лучше воспринимает картинки. Но для того, чтобы прочитать по картинкам исторические (скажем) даты, нужно их правильно расшифровать. Кодирование чисел в зрительные образы осуществляется при помощи цифро-буквенного кода — 1-гж, 2-дт, 3-кх, 4-чщ, 5-пб, 6-шл, 7-сз, 8-вф, 9-рц, 0-нм. Если мы запоминаем образ «спутника» (первый искусственный спутник Земли) и видим на частях спутника образы «Чай», «лёд», «аРБуЗ», нам нужно назвать образы словами и выделить в словах значимые согласные буквы: Чай — Чщ — 4; лёд — символ октября; аРБуЗ — Рц пБ сЗ — (1)957 (единичка не запоминается специально).

Это одна из наиболее простых техник запоминания исторических дат. Для чтения картинок из своего воображения достаточно вспомнить эти картинки приблизительно. Если точная дата читается по припоминаемой ассоциации (чай, лед, арбуз), то образы вспоминаются достаточно четко. Техника запоминания исторических дат обеспечивает пожизненное запоминание. Но информация всякий раз вспоминается в виде картинки и читается из воображения точно так же, как читаются образы, видимые из картинки на экране.

Объём запоминания с помощью мнемоники ограничен исключительно скоростью запоминания (около 6 секунд на запись в память одной связи). Мнемоническое запоминание похоже на образное конспектирование — запоминается самое важное и в виде зрительных образов. Мнемоника вполне способна заменить традиционные бумажные шпаргалки. Но в отличие от них мнемонические шпаргалки невидимы. Они могут сохраняться в памяти пожизненно.

А какие вообще есть примеры заучивания? Сколько их — основных приемов? Возможно, какой-то из других, не упомянутых еще, приёмов будет более нам полезен, чем те, что мы уже указали?

Их не так и много. Первый метод — образования смысловых фраз из начальных букв запоминаемой информации. Второй метод — рифмизация. Третий — запоминание длинных терминов или иностранных слов с помощью созвучных. Далее — нахождение ярких необычных ассоциаций, которые соединяются с запоминаемой информацией. Метод Цицерона на пространственное воображение. Зрительная память по методу Айвазовского. И методы запоминания цифр по закономерности и по знакомым числам.

Здесь нужно иметь в виду, что речь в мнемонике идёт только о русском языке. Таблица цифро-буквенного кода существует лишь для русского языка (для других языков используются другие методы). Поэтому сравнивать способы запоминания для других языков неэффективно. Ну, и список мнемонических фраз, приёмов, историй. Все они имеют место исключительно для русского языка. Это касается предлогов, алфавита, ударений, глаголов, согласных и прочих ассоциативных понятий. Каждое из них построено на созвучии. И на этом созвучии — работает. Возможно, в английском, немецком или, скажем, в китайском языке есть такие же подсказки. Но это уже поле деятельности специалистов другого плана.

Плюшкинизм

Рубрика: (Я среди людей и люди вокруг меня) | Автор: moderator | Дата: 28-01-2014

Метки: , , , , ,

Очень часто можно увидеть такую картину. Человек стремится показать свою компетентность в деле, а в результате лишь демонстрирует набор второстепенных, второсортных качеств, для дела несущественных. «Мелочась», суетясь, уходя в сторону от сути, уклоняясь от прямых очевидных решений, человек оправдывает свои действия, придумывая множество второстепенных и второсортных же подробностей. И чем дольше эта ситуация продолжается, тем больше этих самооправданий возникает.

Конец, как правило, очевиден – такой «неудачник» сдается. И поле деятельности переходит к более мобильному и удачливому конкуренту.  Какие самооправдания у «неудачника»? Мол, извините, не успел, не осилил. Но в следующий раз — будьте спокойны. А что в следующий раз? А ничего. В следующий раз ситуация повторится с той или иной долей условностей. И результат будет тем же. То есть – никаким.

Это лишь вершина айсберга. Явление это гораздо шире, чем представляется. И ему ножно найти массу объяснений. Но одна из причин наиболее убедительна. Дело — в плюшкинизме. В порочной страсти к накопительству ненужных, лишних действий, скрывающих основное, самое трудное, но и самое желанное.

Страсть к накопительству – это, по сути, уход от главного к второстепенному. От основного к второсортному, лишнему, чужеродному. И, в конце концов, от сути событий к играм с самим собой, самообману, который никогда не ведет к разрешению проблем.

Этому плюшкинизму подвержены все мы без исключения. И дело здесь в обезоруживающей сладости такого самообмана. Можно же выстроить целую стратегию собственного поведения. Мол, что вы хотите от меня, ежели я более десяти лет (пятнадцати или сорока — не важно) не покладая рук работаю над проблемами в своем деле, ищу решения… да у меня… опыт… Причем, прошу заметить, без особых жалоб…

Ясно лишь, что от плюшкинизма надо избавляться. Ведь, как мы не оправдывайся своим участием в решении «глобальных» проблем, скажем честно – да, участие то мы, конечно, принимаем. Но количество действительно разрешенных за это время проблем невелико. И нашу роль в их решении мы сами сильно преувеличиваем.

А расстаться с самообманом тяжело. И тем тяжелей, чем больше оправданий мы своему плюшкинизму придумали. Трудно быть честным, особенно если честность никого не удивляет. Но избавляться-то надо. Основные проблемы никто кроме нас все равно не решит.

Плюшкинизм взращивается смолоду, когда впервые встает проблема — как относиться к тому или иному явлению. Явных, поверхностных решений не видно. Но всегда есть соблазн проблему «отложить». Мол, поднакопится вопросов – найдутся и ответы. Вот и найден приятный выбор решения — накопительство. Пустой, но, в общем-то, безопасный путь – отложить проблему вызревать в бессознательном скопище.

Но вопросы, почему-то, не вызревают. Во всяком случае, они так остаются на прежней стадии — неразрешенных проблем. Проходит время. И если тактика не изменяется, коллекция неразрешимых вопросов разрастается. Ответов попросту нет — не хватает времени, сил и, в общем-то, уже желания их разыскивать.

А потом в жизни у человека возникает насущная потребность решать основные задачи — искать выход из определенных ситуаций, например, на профессиональном поприще. И человек уверенно наступает на знакомые грабли – плюшкинизм. Ведь если почему-то некомфортно решать основную задачу, то можно воспользоваться уже накопленным опытом подмены основного действия действиями вспомогательными, второстепенными и даже явно бессмысленными. И прежний опыт подсказывает — действовать таким образом можно и вполне безопасно. Итак, стратегия выбрана. Одна такая попытка. Другая. И ты, в общем-то, выглядишь неплохо. Хотя ничегошеньки не делаешь. Со временем полученный положительный опыт делает плюшкинизм правилом. И чем дальше в лес, тем больше дров.

При самомотивированности все-таки искать выход и менять подходы, придется честно сказать себе, что будет нелегко. Впервые найти ответы на множество вопросов бывает не просто трудно, но и очень трудно. Путь один — всегда искать ответы сразу, в рамках разумного, конечно. И не скапливать большого количества неясных вопросов. Меньше вопросов — меньше и ваша «коллекция». Меньше ваша «коллекция» — меньше и тяга к плюшкинизму. Все выглядит вполне резонно.

На деле тяга к плюшкинизму воспринимается вполне сносной. Мы же не стремимся получить ответы на все вопросы из существующих? И действовать приходится постепенно — сокращая в рамках разумного количество вопросов, на которые (пока) нет ответов, и несколько их расширяя (в рамках, опять же, разумного). Во всяком случае, нужно просто понимать, что плюшкинизм — признак нерешительности и несамостоятельности. И в этом смысле он является серьёзным тормозом на пути личного роста.

Есть еще одна проблема. С развитием плюшкинизма человек превращается в чистого накопителя. Он перестает собирать «коллекцию» нерешенных «нужных» вопросов, а превращает её в обычное собрание вопросов на любые темы. И в результате человек заболевает. Он окружает себя мелкими и даже мелочными деталями, зацикливается на решении второстепенных задач. И вообще, становится жутким ценителем мелочей. Плюшкинизм становится более тяжким и агрессивным. Противостоять ему тяжелее, но противостоять надо — как надо бороться с любой несправедливостью. Ведь речь идёт о недуге, имеющим достаточно неприятные последствия.

Плюшкинизм выглядит невинным только на первый взгляд. На деле он вполне тяжел, ведь избавляться от последствий юношеских и даже детских привычек приходится уже взрослому. Поначалу даже осознать такую проблему человеку трудно.

Надо помнить, что есть совершенно безопасный вид плюшкинизма. Собственно, его и плюшкинизмом-то назвать трудно. Это тяга к накопительству, не превратившаяся в своем развитии в некую манию. Любопытно, что интерес к мелочам здесь возмещается интересом к крупным вещам. И накопительство носит чаще всего временный характер — до решения нужного количества базовых вопросов. Скопили необходимую коллекцию, разузнали основные её детали — интерес утрачен, коллекция расформировывается. Собственно, на этом проблема и заканчивается. И тяга к накопительству становится здесь подспорьем в познании.

Собственно, о плюшкинизме сказано все. Остается лишь сказать, что тяга к накопительству владеет нами настолько, что часто грань между второстепенными и главными проблемами почти невидима. И встает закономерный вопрос определения для себя приоритетов в жизни, в работе, в ежедневной деятельности. Каковы они – наши базовые ценности? Разве не хочется иметь полный перечень пунктов в списке элементарно простых вещей?

И это не такая уж и тяжелая задача. Главное понять — что хочется иметь в этом списке, а чего иметь не хочется.

Мозговой штурм

Рубрика: (Я среди людей и люди вокруг меня) | Автор: moderator | Дата: 15-01-2014

Метки: , , , , ,

Пора, пора штурмовать эту крепость! Брать укреплённые районы, предъявлять ультиматум и одерживать решительные победы. И просчитывать все возможные ходы противника — учитывая, что он, противник, хитрей нас. Он же и есть… мы сами. То есть мы, плюс наше стремление избежать возможных трудностей, плюс наша жажда поиска задач попроще. И в результате мы получаем самую верную, самую точную победу из всех возможных — проверенную и в минимальной степени рискованную.

Чтобы осилить эту задачу, надо подготовиться. Подстелить соломки там, где можно упасть и расшибиться. Для этого выставляем первое требование — к подбору штурмующих. То есть — определяем, кто будет участвовать в нашем штурме. Это самый простой этап, который сводится к простому выводу. Нам нужны люди думающие – «мозги». А это дело в высшей степени ответственное. Кого, например, из своей команды сотрудников я могу назвать пустым, никчемным болваном, не способным к массовой атаке на поставленную задачу? Никого. Во всяком случае, до той поры, пока не начнется практическая работа.

Второе – обстановка (или место проведения). С этим сложней, хотя, на первый взгляд, выглядит намного проще. На деле обстановку выбрать трудней, чем кажется на первый взгляд. Одному, понимаешь, не подходит общая комната, второму, напротив, не по душе унылое одиночество. И так далее — вплоть до отказа от штурма. Никаких поблажек! Штурм — это штурм. И не может быть никаких отказов. Только так и никак иначе.

Третье — формирование цели штурма – какую проблему решаем. Это самая сложная задача (только на деле выглядит самой простой). Наиболее четкое представление о ней дают простые логические связи — формирование задач на основе общей сверхзадачи.

Определив решаемую цель, собираем группу и устраиваем-таки штурм. Вот здесь-то и кроется главная трудность. Собираем коллектив — это ерунда. Создаем обстановку — это тоже ерунда. Ставим перед группой практическую задачу — ерунда в квадрате. А в результате нужно получить практический результат. И в этом ерунды не предвидится. И как это сделать, неизвестно самому богу… В том-то и состоит заслуга хорошего руководителя. Он способен решить любую задачу из тех, что стоят перед компанией.

Но это речь о руководителе, а не о нас с вами. Мы-то люди попроще. И договариваться будем по-простому. То есть будем ставить задачу и решать её — в зависимости от обстоятельств. И о заслугах речи пока не идёт. О них поговорим после того, как все образуется.

Выделенная для штурма проблема маячит перед глазами, как мозоль. Надо её решать. И в этом решении есть несколько нюансов, которые надо бы знать. Первое — сложные задачи решаются через простые. То есть задачу надо упростить — это первое. Второе — её надо упростить до элементарно простых заданий, выход на которые будет означать череду простых задач, решение которых не требует особых усилий. И третье — решение этих простых задач должно быть спокойным и, желательно, с игровым началом.

В результате мозговой штурм будет выглядеть следующим образом. Собираемся в рабочей комнате в конце трудовой недели. Формируем основную задачу, а на её основе — серию последовательных простых заданий, решение каждой из которых позволяет продвинуться в решении той, главной задачи. И решаем их — в разговорах, в непринуждённой болтовне… Слишком просто? Так никто и не говорил, что мозговой штурм — это сложно. Ничего подобного. Мозговой штурм — простая задача. И в своей простоте очевидная. Главное — воспользоваться открывшимися возможностями и решить главную задачу.

Хорошо, а если главная задача остаётся нерешённой? Тогда стоит повторить штурм — дважды или трижды, до полной победы или до полного поражения. Правда, поражения в этой штуке крайне опасны. Они вынуждают нас возвращаться к одной и той же проблеме. Есть варианты решения очевидные и есть нерешаемые. Почти всегда от очевидных мы движемся к нерешаемым. Для мозгового штурма это тупик, поражение.

Нет, давайте возьмем изначально установку, что мозговой штурм — поражений не терпит. На деле оно так и есть. Мозговой штурм — дело, в ходе которого мы высвобождаем ресурсы компании людей, и в результате получаем от них незапланированную прибыль. Это наш  бонус. А их бонус — в участии. В проявлении себя в лучшем виде. В похвале начальства (или, по крайней мере, в вашей — даже если вы не начальство).

Рассмотрим детали мозгового штурма. Например, время проведения. Нельзя назначать на штурм время нерабочее. Это не просто глупо — это нереально. В нерабочее время мозговой штурм выстрелит впустую. Исключения крайне редки и касаются малого круга людей, работающих на узком поле частного предпринимательства. Иными словами — мозговой штурм в нерабочее время возможен только в том случае, если бизнес трещит по швам, количество предпринимателей крайне мало, а дело не терпит отлагательств. Правда, это уже не мозговой штурм, а необходимая терапия. И дело сводится не к поиску оригинальных решений, а к спасению бизнеса. И об этом мы говорить (пока) не станем.

Ещё одна деталь — место проведения (обстановка). Можно представить себе мозговой штурм, проведённый в рабочее время, но в условиях нерабочих. Тихо играет музыка. У штурмующих в руках некрепкие (пусть будут некрепкие) коктейли. Идёт неспешный разговор «за жизнь». Ничего в этом случае не получится. Ничего не выйдет — кроме пустых разговоров. Штурм — дело не только важное, но и архиважное. И расслабленная атмосфера здесь помощник до поры, до времени. Она должна быть расслабленной — но лишь до той степени, чтобы мысль не уходила в сторону.

Для мозгового штурма есть, к примеру, хорошие компьютерные программы. Не сказать, чтобы уникальной направленности, но и не совсем бестолковые. На первый взгляд они представляют собой компьютерные «рисовалки», чья функциональность вроде бы отвлечена от самой идеи штурма. Работают с ними следующим образом. Запускается программа. Пользователи рисуют в «рисовалке» пункты меню, выстраивают проекты. И сохраняют промежуточные результаты. В дополнение к этим программам можно рассматривать утилиты подсчёта и комбинацию стандартных блоков рисования. Они предназначены для выстраивания проектов, для придания им официального статуса.

Назвать эти программы действительным усовершенствованием мозгового штурма я не могу. Но раз уж вы увидели в них что-то такое, то почему бы и нет? Во всяком случае, кому-то они помогут.

 
По всем вопросам, связанным с работой сайта, обращайтесь по адресу: webmaster@elcode.ru